Честноков глядел на подругу ясным непонимающим взором.
— Дальше.
Сахара Каракумовна тонко улыбнулась и продолжала:
— Телефон скорой подключён параллельно телефону в кабинете Тагимасада. Оттуда я могу незаметно позвонить на междугородку и заказать переговоры с родственниками Кроль. Номер их телефона я узнала, — она встала на цыпочки и что-то зашептала шефу. Тот довольно заурчал.
Сахара Каракумовна нежно улыбнулась Честнокову и заключила:
— Мы поможем созвать собрание. Вислогуз и Игрищева сожрут её. А мы лишь удовлетворим требование общественности об увольнении с работы аферистки Кроль.
— Ну и ну, — только и мог сказать многомудрый Честноков. — Да! Но как же быть с Тагимасадом? В его присутствии нельзя будет…
— Его несколько раз вызывали в вечернее время на работу?
— Вызывали.
— Заработал он хотя бы день отгула?
— Заработал, — ответствовал главный, с восхищением глядя на хитроумную подругу.
— Вот и дай человеку его отгульчик. Он тебе только благодарен будет. Запасные ключи от его кабинета есть?
— Разумеется.
20
Осень, наконец, утвердилась прочно. Травы пожухли; холодный порывистый ветер раскачивал их серые высохшие стебли. Листья на деревьях вначале огрубели, стали твёрдыми и ломкими, словно пергаментные. Затем осень окрасила листья во все оттенки красного, будто пробуя возможности этого цвета. Берёзы на пригорке возле скорой светились чистой желтизной — как маленькие лампочки. Рябины полыхали ярко-красными гроздьями.
Тревожный красный свет вливался в окна скорой.
Иногда на несколько часов небо прояснялось, солнце начинало золотить тёплым светом озябшую землю. И тогда казалось, что ушедшее лето оглядывается назад и, зная, что нет возврата, улыбается светло и печально.
Вокруг дома по Ватутина 13, где квартировали Эбис и Дмитрий, всё светилось тускло-красным, как потухающий костёр. То замирали на зиму клубничные плантации.
Пусто… Одиноко… Печально…
Известно, какое влияние на настроение человека имеет природа. Весной даже при крупной неприятности человек повздыхает, не поспит несколько ночей да и успокоится. Но тоскливой осенью при такой же неприятности гражданин посматривает на крючок для люстры, размышляя, выдержит ли он вес тела.
Дмитрий все дни после встречи с Хроносом был печален. И у хозяев, и на работе он настойчиво расспрашивал, где живёт прелестная девушка с необычным именем Та, от которой клубника лучше растёт. Опрашиваемые недоумённо пожимали плечами и посматривали на Дмитрия с каким-то странным выражением. И только дед Саливон сказал, что как-то видел её за больницей. Она направлялась к холму, на котором стоит недостроенное инфекционное отделение.
Когда Дмитрий был свободен от дежурства, он лежал на койке, тупо глядя в потолок. Он вспоминал очаровательную гостью, её тонкий стан и стройные ноги, будто созданные гениальным скульптором; он вспоминал её нежный, такой выразительный голос и думал, что душа её должна быть такой же.
Она не придёт больше никогда. Он предал её! Никогда — слово, придуманное для убийства души человеческой.
О, если бы она вернулась! На час, на минуту, на миг! Вернулась. Вспомнила. Вспомнила хотя бы для того, чтобы забыть навсегда.
Когда такие мысли приходили в голову, Дмитрий слегка постанывал и старался лежать неподвижно. В такие минуты даже малейшее движение причиняло боль.
Эбис, слыша лёгкое постанывание, нервно цыкал и, чувствуя к поверженному приятелю сострадание, странным образом смешанное с раздражением, говорил:
— Меня от тебя тошнит! Страдатель! Иди пожри. Я картошки на сале нажарил. На сытый желудок страдать гораздо легче.
Дмитрий бросал на прозаического человека Эбиса испепеляющий взор и от возмущения забывал о собственных страданиях. Какая грубость! Какое отупение чувств!
— Ты за эти дни привык страдать, как собака за возом бегать, — приговаривал между тем грубый Эбис. — Убирать надо эту доминанту. В кино пошли. «Человек со звезды» идёт в нашем сарайчике. Отдыхательная вещь.
Негодуя на толстокожего приятеля, Дмитрий отворачивался к стене.
— Не хочешь?
— Не хочу, — односложно отвечал Дима.
— Чего? — не унимался Эбис.
И Дмитрий Маркович не выдержал.
— А того, — как можно язвительнее произнёс он и сел, нашаривая босыми ногами тапочки. — Глупо, когда несколько сотен людей собираются в тёмном зале и два часа пялятся на освещённый кусок дерюги, нюхая при этом холодный пук, оставшийся от предыдущей сотни человек.
— Обижаешь кино, начальник, — Эбис отломил кусок булки и отвратительно зачавкал. — Ты же культурный человек. А такого низкого мнения о высоком искусстве кинематографа.
— Тоже мне искусство, — фыркнул Дмитрий. — Комедии, как правило, глупы и поверхностны. А трагедии… Они требовались в начале двадцатого века. Их потребляли чувствительные мамзели, у которых был острый дефицит отрицательных эмоций. Всё так хорошо дома, так тихо и так мило. И завтрак под открытым небом, и лёгкая шляпка из рисовой соломки, и мольберт. «И мальчик сливки подавал». И тогда так хочется возвышающих и очищающих душу страданий. Совсем немного, по вкусу, — и заключил печально: — Сейчас у людей гораздо больше страданий.
Надобно заметить, что всё сказанное Димой, совсем не было отражением его убеждений. Просто ему хотелось во чтобы то ни стало противоречить Эбису.
— Ясно, — хладнокровно ответил Эбис и снял со спинки стула пиджак. — Рассуждения твои мне понятны, хотя и носят звучное название «дичь». Так идёшь или нет?
Дмитрий, снова завалившийся на койку, молчал.
— Чего молчишь? Не слышишь? Компотом умывался — в ушах косточки застряли?
Дмитрий не отвечал.
Экономные хозяева ещё не топили, и утром в комнате было довольно прохладно. Дмитрия, что называется, «били дрыжаки». Эбиса не было. Наверное, прямо из «гостей» решил направиться на работу.
Сутулясь и лязгая зубами, Дмитрий выскочил во двор и несколько раз плеснул на лицо водой из рукомойника. Рукомойник был выкрашен темно-синей краской, от которой становилось ещё холоднее.
Быстренько собравшись, Дима заторопился на работу. Сегодня он проспал, вышел позже обычного и немного опаздывал. Он то и дело оглядывался, надеясь, что его нагонит машина скорой. Но срабатывал «закон подлости» — дорога была пустынна. Лишь одинокие прохожие, ёжась от утреннего холода, торопились на работу. Мужчины уже были в кепках, а женщины в платках и шапочках.
Вдруг Дмитрий заметил, что впереди мелькнуло не по сезону белое платье. Его обладательница повернула направо — по направлению к больнице.
Сердце Дмитрия трепыхнулось, и он заспешил к перекрёстку.
Завернув за угол, он обнаружил, что той, кого ожидал увидеть, уже нет. Она скрылась за следующим поворотом. Дмитрий, сломя голову, помчался вперёд.
Возле скорой Дмитрий остановился. Девушки не было и здесь. Он вспомнил слова фельдшера Саливона о том, что девушку видели возле инфекционного отделения. Идти туда? Дима взглянул на часы. Уже опоздал на пятнадцать минут. А сегодня Надя Вислогуз дежурит. Накапает главному на него.
Дмитрий Маркович немного постоял в задумчивости; глянул на дорогу, ведущую к инфекционному отделению, ещё раз глянул на часы и, понурившись, медленно побрёл к ступенькам.
На порог вышла Надя Вислогуз в мятом халате.
— Здравствуйте, доктор. С опозданьицем вас, — сказала она со значением.
За ней высунулась Игрищева. Накрахмаленный халат, следуя тщательнейше обдуманному плану, выразительно облегал отдельные достоинства фельдшерицы.
— Ах, Дмитрий Маркович, — замурлыкала она. — Кто это вас сегодня прислал? Кто эта счастливая особа?
— Все они, мужики, одинаковы, — обронила Надя Вислогуз тихо, будто для самой себя, но так, чтобы услышал доктор. — Только задвиги у них разные. У одного выпивка, у другого — женщины.
Она зевнула и озабоченно отправилась докладывать руководству об опоздании доктора.
И пошёл-поехал самый обыкновенный трудовой день.
Приходили посетители сделать инъекции, потому что, как обычно, манипуляционная в поликлинике не работала. То и дело заходили пациенты и просили измерить артериальное давление. Видимо, доврачебный кабинет, где должны были измерять давление, не работал тоже.
Звучал пронзительный звонок, и Вислогуз переспрашивала:
— Кто вызывает? Этаж? Подъезд?
И бригада мчалась на «температуру», на «боли в животе» или на «боли в сердце».
Пришёл вечер. И пришла ночь. Дмитрий ехал на «боли в животе».
— Вызывали? На что жалуетесь?
На этот раз потребуется госпитализация. Опоясывающая боль. Рвота. Точка Кача болезненная. Острый панкреатит.
— Собирайтесь. Необходим осмотр хирурга. Как это: «Не хочу»? Мы ждём вас в машине.
Мчалась машина по ночному городу. И, как всегда, ночной город казался Дмитрию похожим на огромную квартиру. Улицы — коридоры. Площадь с огромным серым зданием райисполкома — вестибюль.
Дмитрий ввёл больного в приёмное отделение. Дежурная сестра с неудовольствием посмотрела на вошедших и пробормотала в сердцах:
— Снова привезли.
Дмитрий давно уяснил себе: приёмный покой абсолютно уверен в том, что зловредная скорая помощь специально выискивает больных, чтобы добавить работы стационару.
— Ездют и ездют. Возют и возют. Ни себе покоя, ни людям. Где только они их находят? — бубнила санитарка.
— Вызовите, пожалуйста, дежурного хирурга, — попросил Дмитрий Маркович. — Кто сегодня дежурит?
— Заведующий в хирургии сидит, — не глядя на доктора, хмуро отвечала медсестра. — Он, наверное, занят ещё. Часа два назад привезли больного в бесполезном состоянии.
— Ладно. Не трудитесь, — сухо сказал Дмитрий Маркович. — Я сам к нему поднимусь.
И направился к лифту по коридору, освещённому бледным светом люминесцентных ламп.
И снова, как когда-то, когда он впервые шёл по этим коридорам, будто навалилась на его душу тяжёлая плита. Лица большинства медиков, встречаемых им по пути, теперь были ему знакомы. Они здоровались. Лица их оживали, на мгновение появлялось на них живое человеческое чувство. Потом они вновь застывали — бледные и неподвижные, словно гипсовые маски. А что там, под маской? Что скрывает она?