— Да! — звонко подхватила она. — Мы все должны быть в первых рядах! А это значит…
В проясняющееся сознание Тагимасада ввинтился противно звенящий голос. Патанатом покачался, как лодка на зыби, нервно зевнул и, пробормотав: «Когда же меня, наконец, оставят в покое?», направился в первый ряд.
Тагимасад заёрзал, поудобнее устраиваясь на новом месте, и заметив остервенелый взгляд Ступицкой, ворчливо заметил:
— Ну что ещё? Я уже сижу в самом первом ряду. Дальше некуда! Можно начинать собрание.
Комнату потряс хохот такой силы, что в дверь стали заглядывать перепуганные больные.
Не смеялась только Наташа Кроль.
25
Закончилась пятиминутка… Полтора часа ждали её окончания многострадальные больные.
Высыпали оживлённые, переговаривающиеся медики группками по два-три человека. Группки быстро развалились, рассыпались горошинами по стручкам коридоров. Последней вышла Наталья Кроль. Она отворачивалась, прикрывала рукой заплаканное лицо. Впрочем, напрасно она старалась. Никому до неё не было дела — ни больным, ни коллегам. Только Дима несколько раз обернулся. Хотелось как-то её успокоить, прикоснуться к поникшему плечу. Прикоснуться? Той самой рукой, которой он только что голосовал за то, чтобы уничтожить её, изгнать, наказать за чужие грехи!? Никто не требовал, чтобы он во всеуслышание смело заявил о собственном мнении. Но хотя бы не голосовал против неё, хотя бы воздержался! Гнусно! Противно! А ведь, казалось бы, что может быть проще: не напрячь одну группу мышц, когда прозвучало «кто за?».
— Пошли, пошли! — заторопил его Эбис. — Запоздалое раскаяние случилось? Не надо самокопаний и самобичеваний! Ты был, как все, и не более.
— Куда ты меня тянешь?
— Зайдём перед работой к Мруту — новому заведующему терапевтическим отделением. На пятиминутке его не было, потому что в отделении тяжёлый больной. Говорят, что Мрут где-то нашего возраста и довольно приличный человек. Ключа не носит, в отличие от нас, грешных. А что касаемо меня, то и многогрешных.
— Не надо, — вяло запротестовал Дима и повёл плечом. — Я пойду на скорую. Неудобно вот так вваливаться к человеку. Может быть у него дела какие-нибудь…
Эбис выпучил глаза и совершенно искренне сказал:
— Мы что, хуже каких-нибудь паршивых дел? Пойдём! Расскажем ему о пятиминутке. Пусть человек посмеётся.
Они прошли по ступенькам перехода, соединяющего поликлинику и стационар, повернули вправо, гулко затопали по коридору.
Физкабинет обдал их оранжерейной влажностью с запахами эвкалипта — ингаляторий уже обслуживал первых больных. Возле кабинета функциональной диагностики воздух был свеж; подле него стояли в рассохшихся кадках пальмы с растопыренными подсохшими листьями, похожими и формой, и цветом на прокуренные пальцы.
Эбис шёл, чуть подпрыгивая от избытка энергии. Он был крайне доволен собой. Всех встречных он задевал, подшучивал, сыпал прибаутками и то и дело приговаривал, обращаясь к Дмитрию:
— Ты заметил? Нет, скажи мне, ты заметил?! Здорово я Ступу Андрофаговну подсёк! Её прямо перекосило! И морда, как буряк стала! А Честноков?! У того так челюсть отвисла, что чуть о стол не ударилась! Вот я им дал, так дал! Долго ещё они будут Эбиса помнить! Будут знать, как против меня переть! Ну, чего ты молчишь? Скажи, здорово я им дал?
По лицу Дмитрия скользнула призрачная тень улыбки.
— Дал, дал. Конечно, дал. Как в том анекдоте: «Я ему так дал, что его под руки увели! А меня, как господина, унесли на носилках!».
— Из полей уносится печаль… — запел Эбис странным дребезжащим голосом. Умолк. Посмотрел на Дмитрия диковато выкаченными глазами. Продолжил: — Унесу тебя я в тундру, унесу к седым снегам… — снова помолчал и со вздохом закончил; — Всё было, только речка унесла…
Что-то неладное творилось с Эбисом. Дмитрий Маркович сказал коротко:
— Успокойся, дружище. Успокойся.
— Но я спокоен, друг! Больницей, своей судьбой доволен я! — Эбис гоготнул. — Я и вся моя семья.
Какая-то искра мелькнула в его глазах. Он совершенно осмысленно посмотрел на Дмитрия и тревожно спросил:
— Чего я тут нёс?
— Ничего. Ничего особенного. Попурри исполнил. Единственное замечание — к качеству звучания…
Эбис прислонился лбом к холодной стене коридора.
— Что-то со мной иногда случается, когда перепсихую. Да и не только у меня одного. Кто в эту больницу попадает, у того рано или поздно… Ладно, замнём для ясности. Сейчас со мной всё нормально. Пошли…
И они двинулись по направлению к центральному входу. Там находился пассажирский лифт.
Теперь что-то неладное стало происходить с Дмитрием Марковичем. Он был абсолютно уверен, что коридор давно уже должен закончиться. Но не кончался. Казалось бы, давным-давно прошли кабинет главной медсестры. Ан нет — вон впереди маячит табличка на двери: «Главная медсестра». А ещё дальше — бухгалтерия, мимо которой они прошли минут пять назад. Дмитрий запомнил, что под табличкой «Бухгалтерия» появилась приколотая кнопками бумажка с каким-то объявлением. Вчера этой бумажки не было. Они приблизились к бухгалтерии. Так и есть: под табличкой висела бумажка с объявлением, аккуратно написанным от руки совершенно неразборчивым почерком.
Дмитрий резко остановился. Ухватив Эбиса за руку, остановил и его.
— Эбис! А, Эбис! Тебе не кажется, что коридор слишком долго не кончается?
Эбис покосился на коллегу. Распустил усы и зашипел, выражая непонятно какие чувства:
— Кончается… Не кончается… Мало ли что мне кажется. Я же тебе говорил уже, инструктировал, что в этой больнице всё нужно воспринимать без лишних эмоций. Не думай, дружище, что ты свихнулся. Для того, чтобы сойти с ума, милый ты мой, надо его иметь в достаточном количестве. Поэтому, если кто-то думает, что он сошёл с ума, то он, по меньшей мере, нескромный человек. Потому я всегда твержу себе: «Эбис! Золотце моё! Ты абсолютно нормальный человек!». Таким образом я вырабатываю в себе скромность. Понятно? Тогда пошли.
Эбис бодро шагал впереди. Дмитрий тащился сзади. Он уже не смотрел по сторонам, всецело доверившись товарищу. И теперь, отвлёкшись от окружающего, он яснее стал ощущать тревожные сигналы, которые подавал ему организм. В том месте, где заводной ключик прикасался к его спине, возникало попеременно то ощущение онемелости, то непереносимого зуда. Порой казалось, что ключик присосался к спине, словно пиявка, и тянет, тянет кровь с металлическим безразличием и с механической ненасытностью.
— Вот мы и пришедшие, — возвестил бодренький голос Эбиса.
Дмитрий Маркович поднял глаза — перед ним был лифт. Эбис долго и суетливо жал на кнопку. — Палец выгибался. Под ногтем высвечивалась чёрная кайма.
Наконец, щёлкая и жужжа, лифт приполз на первый этаж. Створки разошлись. Внутренне сжавшись, приятели вошли в кроваво-красное нутро его. Эбис нажал на кнопку третьего этажа.
— Пожалте на третий круг! — воскликнул Эбис голосом Арлекино в исполнении Аллы Пугачёвой.
И снова охватило Дмитрия ощущение бесконечности движения. Время шло, а лифт всё возносил их выше и выше.
Дмитрий посмотрел на совершенно спокойное лицо Эбиса и, решив покориться судьбе, закрыл глаза.
Прошла одна вечность, затем другая. Лифт, наконец, остановился.
— Выходим!
Эбис подтолкнул Дмитрия к выходу. Тот неуверенно ступил вперёд. Печь огненная заурчала и захлопнула своё нутро.
Они повернули вправо, прошли мимо раздаточной. Следующая дверь — кабинет заведующего. Эбис энергично постучал.
— Да! — донёсся изнутри приятный баритон.
Эбис раскрыл дверь, втолкнул Дмитрия Марковича, затем вошёл сам.
За двутумбовым столом у окна сидел молодой ещё человек. Приятность его наружности не уступала приятности голоса. Его белые, словно начищенные наждаком, зубы блестели в приветливой улыбке. Причёска была безукоризненна. Казалось, ожидая желанных гостей, он только что причесался. И одет он был со вкусом неимоверным. Строго, но не чопорно. Современно, но без всяких там молодёжных излишеств.
Он привстал и любезно предложил садиться. Скептик Эбис и тот был покорён.
— Вы с пятиминутки, уважаемые коллеги? — поинтересовался он после того, как ритуал знакомства был окончен. — Мои ординаторы только что пришли. Толком они мне не успели ничего рассказать. Но я уразумел, что произошло нечто интересное.
— Хо-хо! — воскликнул Эбис, ёрничая. — Там такие заводные дела творились! Высокий класс!
Он с едким сарказмом принялся описывать происшедшее на пятиминутке. Рассказывал он очень забавно, смешно подражал выступавшим коллегам.
Мрут смеялся как-то очень уместно — именно в тех местах, где Эбис ожидал от него смеха.
Дмитрий Маркович, слушая приятеля краем уха, посматривал по сторонам. Он увидел, что в кабинете произошли изменения. На свободной стене повесили картину в спокойных тонах — тенистая ива склонилась над тихой водой. В тёмной воде отражаются облака. За спиной у заведующего терапией появилась красивая полочка. На ней выстроились монографии по иммунологии, кардиологии и прочая. Все в красивых обложках. Дмитрий Маркович был приятно удивлён.
В это время Эбис в своих описаниях дошёл до того, как заводили Руку. Мрут покивал головой и констатировал:
— В наш, в общем-то двадцатый век, всё возможно…
Когда Эбис рассказал о травле несчастной Кроль, Мрут несколько опечалился, укоризненно покачал головой и с благородным видом вымолвил:
— Я бы не пошёл на поводу. Мой принцип: не поддакивать администрации. Если главный говорит «нет», я никогда не говорю «да».
Приятели переглянулись. С каждой минутой они всё больше убеждались, что не напрасно по больнице прошли слухи о том, что новый заведующий — человек очень неглупый и во всех отношениях порядочный.
Прощались они как друзья.
Мрут вышел из-за стола, чтобы проводить их до двери. И тут Дмитрий Маркович заметил нечто странное… За терапевтом волочился электрический шнур. Один конец его выходил из-под пиджака, второй заканчивался штепселем, который был воткнут в электрическую розетку. Мрут в порыве гостеприимства забылся, слишком далеко отошёл от розетки, и шнур опасно натянулся. Штепсель выдернулся из розетки, и заведующий терапевтическим отделением замер, словно огромная человекоподобная кукла. Приятели испытали нечто, похожее на шок. Изумлённые до глубины естества, они оцепенели тоже.