Гиви невольно поежился.
— Да пойдем же, — не выдержал Шендерович, — чего встал?
Гиви покорно двинулся за ним. Кинжал при каждом шаге похлопывал его по бедру. Ощущение было не слишком приятное. Тем более, что кинжал раскачивался как-то не в ритме. Вел себя, как инородное тело.
Гиви ему явно не нравился.
Сталь сама выбирает себе хозяина, думал Гиви. Интересно, как она избавляется от предыдущего?
Они проталкивались сквозь толпу, наступая на пестрые ткани, отмахиваясь от приставучих торговцев в ненатуральных этнографических фесках, с явно фальшивыми усами, от женщин в блестящих обтягивающих кофточках, под которыми колыхались мощные груди. Почему-то все женщины, как на подбор, были рыжими…
— Ковер все-таки не покупай! — умоляюще сказал Шендерович.
Сам он, не останавливаясь, что-то выловил из пестрой сутолоки, что-то швырнул обратно на прилавок, что-то придержал… Через несколько минут в руке его уже трепыхались на вечернем ветерке шелковые платки — красные, золотые, зеленые…
— На подарки, — пояснил он, встретив вопросительный взгляд Гиви, — Потом себе выберешь, какой понравится. Девочки у вас в бухгалтерии есть? Две? Выберешь два.
Он вновь подозрительно оглянулся.
Гиви на всякий случай оглянулся тоже.
— Миша! — шепотом удивился он, — куда он делся?
— Где? — вздрогнул Шендерович, — кто? Лысюк?
— Да какой Лысюк? Я ж его в жизни не видел! Я про старика… ну того, продавца на коврике… Он пропал! Только что сидел вот…
— Еще бы, — сумрачно проговорил Шендерович, — смылся от греха подальше. Впарил лоху, а вдруг лох-то и передумает, побежит обратно, бабки требовать… Тут, брат Яни, нужно ухо востро держать, а то наколют на все, пукнуть не успеешь. Они, турки, все такие… ушлые они… неверного обмануть не грех… Ладно, пошли. Барабульку порубаем. Вон там, под тентами… Я тебя, грек ты мой свободолюбивый, научу жить широко.
— Широко я и сам умею, — сухо сказал Гиви.
Зарплата у него была курам на смех, но в мечтах он очень часто жил широко. По крайней мере преставлял себе, как это делается.
Шендерович решительной походкой направился к столикам под полосатыми навесами. Из кармана у него игриво торчал хвостик шелкового платка.
— Две порции барабульки, — вещал Шендерович, откинувшись на гнутую хрупкую спинку пластикового стула, — и две ракии. Ту… Ту барабулька, ту ракия, андерстенд?
— Авжеж, — сухо сказал официант.
— Бутылку. — возвысил голос Гиви.
— Бутилку ракия? — удивился официант.
— Ноу. Коньяку. Армениан бренди, слышал такое?
— Гиви, — Шендерович укоризненно покачал головой, — ну какой коньяк? Ит из жара, андерстенд? Какой урод пьет коньяк в жару?
— Я пью, — мрачно отозвался Гиви.
— Вечером, — нежно сказал Шендерович, — я ж сказал — гуляем вечером. А сейчас пополняем
О белая, золотая, розовая Алка, небрежно стряхивающая с лепестковых ступней босоножки в полумраке капитанской каюты…
И Гиви шикарным жестом бросил на стол пачку мятых купюр…
— …Я тво-ою могилку искал, — выводил Гиви, — но ее найти нелегко. До-олго я томи-ился и… ик! Страдал!
— Где же ты, моя Сулико? — лояльно поддержал Шендерович.
И вправду, где?
Вечер над славным городом Константинополем сгустился как-то незаметно, словно вор, позарившийся на дневной свет. Вот еще недавно золотились на солнце купола и чернели на фоне желтого закатного неба минареты, а вот лишь полумесяц на башне горит, отражая невидимое уже с земли солнце, а вот и он почернел, погас и теперь кажется силуэтом, вырезанным из черной бумаги.
Орали цикады и муэдзины.
От воды несло гнилью.
Волны разбивались о сваи с еле слышным шорохом, влача на себе разнокалиберный мусор. Пришвартованные буксиры и рыбацкие суденышки мягко ударялись о мол просмоленными бортами, с притороченными к ним автомобильными камерами. Канаты удерживали их с видимой ленцой — чего стараться…
Картонными коробками-переростками возвышались пакгаузы, над ними, точно гигантские насекомые, застыли на растопыренных лапах подъемные краны.
— Гд-ее, — завел Гиви.
Он в ужасе понял, что не знает, как там дальше. То ли забыл, то ли никогда не знал… На всякий случай он повторил последнюю строчку, рассчитывая на вмешательство Шендеровича.
— Ну? — подбодрил Шендерович.
— Все, — сокрушенно сказал Гиви.
— Позор, — Шендерович покачал головой, на миг утратив равновесие, но тут же выровнял бортовой крен, — позор не знать вековую курту… культуру своего народа.
— Культур-мультур, — опечалился Гиви, — Эх!
Свежий воздух с моря ударил ему в лицо, он вздрогнул и огляделся.
— Миша, — сказал он почти трезвым голосом, — а где это мы?
— На складах, ессесно, — четко проговорил Шендерович. — Грузимся.
Он извлек из кармана карточку, полученную от Али в кофейне и, прищурившись, старался разобрать смутно видимые в полумраке координаты.
— Склад номер… какой же номер? Ага! Двадцать два. — пробормотал он, и на всякий случай пояснил Гиви, — Твенти ту.
— Арабскими? — тупо переспросил Гиви.
— А какие еще есть? — удивился Шендерович.
Он, по-прежнему щурясь, вглядывался во тьму, пытаясь разглядеть номера, черной масляной краской намалеванные на стенках пакгаузов.
— Восемь… — бормотал он, — одиннадцать… Ага, нам туда, брат Гиви…
Он решительно двинулся в узкий проем между контейнерами. Гиви плелся за ним.
— Заплутали маленько, — продолжал он бормотать на ходу, — а все из-за тебя, герой-любовник хренов. Пьешь как грек. Хуже Яни, ей-Богу…
Сухо кашлянула вспугнутая чайка.
Гиви стало неуютно.
— Миша, — произнес он шепотом, — почему так тихо?
— Потому что вечер пятницы, — пожал плечами Шендерович, — кто ж пашет вечером в пятницу?
— Мы — печально сказал Гиви. — А почему?
— Потому что Лысюк, — ответил Шендерович нервным шепотом. — Конспирация, знаешь такое слово? Ага, вот и наш…
Склад номер двадцать два стоял на отшибе, углом выдвигаясь к черной воде. Двери были широко распахнуты, открывая угрюмый проем, у порога застыл одинокий погрузочный кар.
Черные фигуры деловито передвигались на фоне проема.
— О! — оживленно воскликнул Шендерович, — уже грузят!
Гиви поежился. Благосклонный ангел, издавна опекающий хорошо поддавших грешников, нежно подул ему в затылок.
— Миша, — сказал Гиви неуверенным шепотом, — тут что-то не так… Миша…
Но Шендерович уже бодрым деловым шагом двинулся к складу и заглянул внутрь.
— А… это, — произнес он скучным и одновременно напористым тоном преуспевающего бизнесмена, — что, уже погрузились? Почему без меня? Я ж велел… Эй, что ты делаешь?
Гиви рванулся было на помощь другу, но с ужасом почувствовал, как между лопаток ему упирается что-то твердое и холодное.
Не менее холодный голос что-то проговорил, явно не по-русски.
— Чего? — услужливо переспросил Гиви.
— А, шайтан! — сказал голос, — Инглиздже бийор? Спик инглиш?
— Ага, — заторопился Гиви, судорожно шаря в потемках сознания. — Это… йес, э литтл…
— Стэнд стилл, — сказал голос. И на всякий случай посильней прижал к гивиной спине холодный предмет.
— Окей, окей, — не стал спорить Гиви.
Внутри склада, за его огромным алчным зевом происходил какой-то неясный шум, словно несколько человек, тяжело ухая, лупили во что-то мягкое…
Холодное продолжало прижиматься к позвоночнику, но этим тактильные контакты не ограничились — Гиви ощутил деловитое похлопывание по бокам.
Три руки у него, что ли? — изумлялся Гиви.
Некто нащупал кинжал на поясе — Гиви почувствовал, как ловкие пальцы отстегнули ножны.
— Ого! — сказал некто.
— Ага, — уныло согласился Гиви.
Затянутая в черную перчатку рука мелькнула у Гиви перед носом — ловко, точно женская, залезла в нагрудный карман и вытащила оттуда изрядно отощавший бумажник. Бумажник издевательски мелькнул перед носом Гиви и исчез.
О— ля-ля! -подумал Гиви.
Аналогичный трюк проделали два цветных шелковых платочка — подарки бухгалтершам Лилечке и Эллочке.
Быстрые руки прошлись по остальным карманам, залезли в карманы брюк, даже пошевелили там. Гиви это совсем не понравилось — он стиснул зубы, решив ответить на оскорбление, как полагается мужчине. Чего, понимаешь, лапает?
Он дернулся и наугад двинул острым локтем.
Локоть наткнулся на что-то по твердости напоминающее сосновую доску.
Реакции не последовало.
На всякий случай Гиви дернулся еще раз — на этот раз ногой. И опять во что-то попал.
За спиной кто-то охнул.
И в свою очередь врезал Гиви коленкой под зад. Не прибегая к оружию. Да так, что Гиви взлетел в теплом воздухе и даже слегка там подвис.
— Ах, ты! — возмутился Гиви и в полете обернулся — поглядеть в глаза невидимому обидчику.
И тут же с ужасом втянул воздух сквозь стиснутые зубы. На него смотрела страшная черная харя без носа и рта, с черной гладкой головой и впадинами на месте глаз.
Господи Боже ты мой! Да это ж пришельцы! — пронеслось в голове у Гиви.
Грозные марсиане, или кто они там такие, как это у них обычно водится, исподтишка высадившиеся на Землю на своих летательных аппаратах.
Гиви даже почувствовал некоторый приступ гордости — сердце его замерло в предчувствии того чудесного и ужасного, которое, чтобы случиться, почему-то выбрало именно его, Гиви. И тут же поник от разочарования.
— Сан оф бич! — произнесло существо, хватаясь за промежность.
Голос звучал приглушенно, и Гиви с внутренней печалью понял, что причиной тому был всего лишь капроновый черный чулок, плотно облегающий заурядную человеческую голову.
Цепкая хватка разжалась и Гиви, петляя меж складскими бараками, как заяц, ринулся прочь, ежесекундно ожидая выстрела в спину и время от времени спохватываясь и покрикивая на ходу:
— Спасите! Миша! Убивают! Кто-нибудь! Миша!
«Миша» он выкрикивал в подтверждение того, что вовсе не забыл о печальной судьбе Шендеровича, не бросил его в беде, а наоборот, очень даже беспокоится и хочет помочь.