Она немедленно бросилась смотреть. Нет, показалось. Зато увидела Тима. Он стоял в одной майке, спиной к окну. По телефону разговаривал. До чего у него фигура красивая!
Арина хотела уже встать на цыпочки и постучать, но вдруг услышала через открытую форточку:
— Ты гарантируешь, что я могу ее послать?
Что за странный разговор?
Арина присела под окном, вжалась в стену.
Тимур молчал — видно, слушал.
Потом язвительно произнес:
— Сразу не мог. Она в полицию хотела идти. Нет. Сейчас не хочет. Да нет у нее никаких повреждений! Царапины зажили. Рука болела — прошла давно. Ты точно уверена, что ее никто слушать не будет?
Пылающие щеки. Ледяной кирпич. Голос Тимура наполнен ненавистью. Значит, он все это время просто боялся, что она засудит его?! А как же их яркие ночи? Его влажный лоб на ее груди?!
А Тимур вдруг заорал на кого-то, неведомого ей:
— Да видеть я ее уже не могу! Все раздражает, все! Как она ходит. Голосок такой мерзкий, шелестящий. Лицо вечно виноватое!
Да, Тим. Ты отличный актер. «Что он в ней нашел?» — дружно чесали языки коллеги, спортсменки, мамашки. Вот вам ответ: ни-че-го. Он банально ждал, пока у жертвы пройдут синяки. И пока она влюбится в него до полного беспамятства.
Прежняя Арина залилась бы слезами. По проторенной дорожке кинулась к реке. Тут рядом Нева, понтонный мост. Куда круче, чем с Крымского прыгать.
Только не факт, что после смерти будет рай и она встретится с мамой.
Зато здесь, на Земле, Тимур с облегчением вздохнет. Начисто сотрет ее из памяти. И возьмет себе девушку по душе. Кого? Амбициозную спортсменку? Богатенькую дочку на папином «Порше»? Актрису, фотомодель? Да кого захочет — только пальчиком поманит. Молодой. Красивый. Спортивный. Не бедный. В академии у тренеров — Арина знала — ставки разные, и Тимуру, ее стараниями, платят по высшей.
— Нет, — сквозь зубы пробормотала она.
Да, синяки прошли. Но она все равно может заявить, что он сбил ее на машине. Он — преступник!
«Арина, брось. Глупо. И зачем? Уйди достойно. Ты ведь понимала — сразу поняла! — что Тимур — это не навсегда».
Но гнев сжимал горло, рвался из груди. Ворваться в комнату? Дать ему пощечину на прощание?
Она не заметила, что ее когда-то любимый — по-прежнему в одной майке и джинсах, в домашних уггах — выскочил на улицу. Подошел с улыбкой:
— Аришка! Ты что тут прячешься? Я тебя в окно увидел!
— Дрянь! — выдохнула она.
Мама так ее однажды назвала. За мелочь — «тройку», что ли, затерла в школьном дневнике.
По прекрасному лицу мелькнула тень. Недоумение, испуг. Потом осознание.
— Я все слышала.
Он кивнул спокойно:
— Я догадался.
— Знаешь, что больше всего обидно? — беспомощно пробормотала она. — Ты ночами спал. Такой красивый. Посапывал смешно. Иногда бормотал что-то. А я могла целый час сидеть — на тебя любоваться.
Он улыбнулся. Презрительно. Надменно.
Арина всхлипнула:
— Неужели ты совсем, ну совсем ни капельки меня не любил?
— А я никогда не врал тебе про любовь. — Красивое лицо скривилось в гримасе отвращения. — Да, я спал с тобой. Ты мне готовила и убирала. До поры эта сделка меня устраивала. Теперь — нет.
Он неприкрыто считал секунды, когда она разревется. В отчаянии кинется прочь. Но Арина вдруг почувствовала — подзабытое ощущение! — она снова летит сквозь бездну. Тело невесомое и одновременно очень тяжелое. И можно творить, что пожелаешь. Кувыркаться в безвоздушном пространстве. Петь. Танцевать. Все ненастоящее. Никто не увидит.
Она размахнулась — и резко, быстро, отчаянно врезала Тимуру в лицо. Не смешную дамскую пощечину — настоящий удар. Снизу, под подбородок.
Спортсмен никак не ожидал нападения. Не то что блок поставить, отклониться не успел. И девушка увидела замедленную съемку. Его голова дергается. Шаг назад, ноги подогнулись. Рухнул прямо на бетонную стену. И сполз по ней на землю.
— Арина! — услышала она словно сквозь вату. — Ты рехнулась?!
Обернулась, увидела: от парадной бежит буфетчица Наталья Максимовна.
А Тим лежит и не шевелится.
В «Скорую» Арину не пустили.
— Вы ему не жена? Значит, добирайтесь сами.
Она напрочь забыла про свою простуду, про температуру. Оглашенной фурией мчалась по грязи и лужам — два километра! — до трассы, где можно было поймать машину. В больницу ворвалась потная, встрепанная. И — впервые в жизни! — не встала дисциплинированно в очередь. Растолкала толпу у окошка справочной, выкрикнула:
— Волынский Тим! Тимур! По «Скорой»!
Пожилая сотрудница неумело ткнула в клавиатуру компьютера. Пробурчала под нос:
— Вроде в травме должен быть… Нету. А, вот оно что. Его нейрохирурги забрали.
— Куда?
— Оперируют. Гематома у него.
— Гематома? Это ведь синяк… — растерянно пробормотала она.
— В голове гематома, деточка, — назидательно произнесла старуха-регистраторша. — Операция часа два длится. Потом в реанимацию повезут. Завтра приезжай. Сегодня все равно не пустят.
— Нет.
Но ее никто больше не слушал. Толпа вытолкала девушку и снова сомкнулась.
Арина добрела до жесткой банкетки. В голове звенели слова буфетчицы:
— Ты блаженная? Ты что наделала?! Ты ведь убила его!
«Вот вы и квиты», — насмешливый — точно не ее! — голос. Снова раздвоение личности. Как тогда, после экспериментального лекарства и медитации.
Арина приложила ледяную руку к пылающему лбу. Забавно. Можно греться.
Зубы стучали. В сапожках хлюпала вода.
Предательство Тима, ссора, ее преступление — мелкими, далекими стали казаться.
Она обняла себя руками, пытаясь побороть озноб, но все равно тряслась, словно жалкий, замерзший щенок.
Но питерцы — душевные люди. Подошел один, второй. Пытались разговорить, узнать адрес, отправить домой. Арина лишь мотала головой. Тогда откуда-то явилось одеяло. Чай. В рот совали таблетки, под спину подложили подушку. И к полуночи, просидев полдня в странном дремо-кайфе, она воскресла. Открыла глаза. Сбросила одеяло. Машинально пощупала лоб. Прохладный и влажный. Вокруг никого. Больничный холл пуст, только охранник дремлет в своем закутке. И окошко информации призывно мерцает. Пригладила кое-как волосы, подошла. Пожилая дама взглянула с укором:
— У нас посещения до восьми.
В Москве бы давно вывели, какой ты ни есть больной. А в Питере — только мягко упрекают.
— Тимур Волынский, — жалобно взглянула на регистраторшу Арина.
И та расщедрилась на скупую улыбку:
— Прооперировали. Все хорошо. Я сказала врачу, что ты тут ждешь. Он разрешил зайти на минуточку.
— Правда? — просветлела лицом Арина. — Спасибо вам, спасибо!
— Реанимация. Второй этаж. Позвони, тебя пустят.
«Хоть бы коробку конфет ей подарить».
Но ларек в холле, конечно, оказался закрыт.
«Врачу тоже надо что-нибудь принести. Завтра. Все завтра».
Арина взлетела по щербатым ступенькам. Робко нажала кнопку звонка.
Открыл усталый врач, усмехнулся:
— А, влюбленная. Ну, надевай бахилы, иди. Проснулся твой разлюбезный. Глазами хлопает.
Она прошла за доктором. Тимур лежал страшно бледный. Голова забинтована. В подключичной вене катетер.
Врач без церемоний потрепал его за плечо:
— Подъем, красавчик! К тебе леди пришла!
Тимур распахнул глаза. Видел, похоже, с трудом. Поморщился, зажмурился. Наконец сфокусировался на ней.
— Громче говори. Он после наркоза, слышит плохо, — посоветовал врач и отошел.
— Тим. Прости меня. — Арина опустилась перед кроватью на колени.
Он молчал.
— Это как будто не я была, — покаянно прошептала она. — Сама не понимаю, как вышло!
— Уходи, — хрипло выдавил он.
— Я уйду. Сейчас уйду. Я только сказать тебе хотела — я не со зла.
— Уходи. — Теперь в слабом голосе звучала угроза.
Она подползла на коленях еще ближе к кровати. Спросила униженно:
— Ты простишь меня?
Демоническая улыбка на иссиня-белом лице:
— Счет по сетам сравнялся. Теперь я тоже могу тебя засудить!
— Тим, да, пожалуйста! Суди. Я виновата. Я все приму. Я просто извиниться перед тобой хотела.
— Арина, все! — Он попытался отвернуться от нее на бок. Застонал. Не смог. Выплюнул: — Уходи! Ненавижу тебя!
Как он может так говорить? Ее любимый, самый лучший в мире Бельмондо? И куда ей теперь идти?
Она привычно подумала про Неву — и поняла, что сейчас туда прыгать точно не станет. Температура снова поднялась, ее опять начинало трясти, и мысль о ледяных водах реки вызвала ужас.
Забрать завтра трудовую книжку из академии — и в Москву. И дяде Феде позвонить. Хотя бы поговорить с ним по-человечески.
— Мама! Зачем ты меня на эту продленку сдала?! И еще так долго за мной не приходишь! Я весь измаялся!
— Ты весь что?
— Ну, измучился!
— Ладно, мученик. Пошли. Как думаешь, слово «маяться» откуда произошло?
— От маятника?
— Нет. От мая.
— А чего в нем плохого?
— Бесхлебица. Старые запасы съели, до нового урожая далеко.
— И в супермаркетах хлеба не было?
— Нигде. Ждали лета.
— Ой, я тоже жду! Мы скоро на море поедем?
— Пока не скоро. Через месяц.
— Так долго еще!
— А мне, наоборот, нравится.
— Что я на продленке и тебе не мешаю?!
— Да нет, глупенький. Нравится ждать чего-то хорошего. Представлять: как мы с тобой прилетим, выйдем из самолета, а воздух уже совсем другой. Соленый, горячий. И я прямо слышу, как ты завизжишь, когда первый раз купаться полезешь.
— Не буду я визжать. Я уже взрослый.
— А тебе разве не нравится мечтать, как все будет?
— Нет.
— Почему?
— Потому что все равно получится по-другому. Я раньше думал, что самый счастливый буду, когда ты мне велик подаришь. А потом, помнишь, как коленки разбил?