— Кх-м, — раздалось робкое из-за закрытой двери кабинета.
Вернувшись, я развел руками на удивленного Афанасия:
— Слаба плоть — не спал толком, вот и «ступил».
«Ступить» в эти времена глаголом еще не стало, поэтому епископ сочувственно вздохнул:
— Совсем себя не бережете, Ваше Высочество.
На приеме, где мы познакомились, я разрешил всему духовенству скопом опускать «императорское».
— Врачевал, — скромно признался я и сел в кресло, указав Афанасию на стул.
Опустившись напротив, епископ одобрил:
— Врачевать — это богоугодно.
— Очень рад, что ты пришел, батюшка — сам по пробуждении к тебе собирался. Александр Федорович маски шьет — слышал?
— Слыхал, — степенно кивнул Афанасий.
— Ежели после пошива в воде святой искупать, да с молитвою, надежнее будет.
Епископ покивал и на это:
— Распоряжусь.
Я благодарно улыбнулся, и Афанасий перешел в дозволенную рангом атаку:
— Раскольники пожаловали, Ваше Высочество.
Изобразив на лице скорбь, я тихонько его пожурил:
— Зачем ты так, батюшка? Господу не жесты да различия в толкованиях нужны, а вера. Не крепки они в ней разве?
— Гордецы они, — насупился Афанасий. — Носы от храмов православных воротят, своих везде тащат…
— Опиума не курят, — перебил я и продолжил, с каждым словом заставляя епископа вжиматься в стул. — Видел бесноватые что творят? Аптеки по бревнам разносят! Городовых лупцуют! Это так вы в губернском городе паству окормляете? Тьма идет! — встав, я оперся руками на стол, наклонился к начавшему потеть Афанасию и по слогам прошептал. — Ма-те-ри-а-лизм!
— Страх-то какой! — перекрестился батюшка и попытался свести экспресс-диспут к ничьей, пододвинувшись ближе с ласковой улыбкой. — Наступает тьма, как есть — глубоко в душах засела. Вы на нас не серчайте — огромен Иркутск, за каждым агнцем пригляд держать смиренных рабов Его, — перекрестился. — Не хватает. Работа, однако ж, ведется исправно — сами поглядите, Ваше Высочество, — указал на окошко. — На каждого бесноватого полтыщи крепких в вере приходится.
— Потому и говорю с вами, — кивнул я, вернувшись в кресло. — Иного бы, благодать утратившего, на каторгу бы погнал.
Афанасий поёжился, взял себя в руки и перешел в контратаку:
— Когда тьма идет, сплачиваться надо! Верою да единством на происки ее отвечать! Издревле Русь Православием спаяна была, до самых недавних дней, ныне же — расколота! Из трех пробоин тьма сочится, да в еще одном княжестве! Другое же княжество и вовсе язычники топчут!
— То ситуация временная, — отмахнулся я. — Ты, батюшка, человек подневольный, посему я на тебя не сержусь — тебе Синод велел, ты и пришел.
— По велению души пришел! — гордо поднял он подбородок.
— Толку с тобою религиозные диспуты вести нету, — пожал я плечами. — В столицу прибуду, вот с Синодом и пообщаюсь. Ежели замирятся с двуперстыми, уйдешь ли по велению души в скит лесной?
Афанасий покраснел, потянул очень позорную для него паузу, и вернул мое к нему уважение:
— А и уйду!
Если человек за свои убеждения готов до конца идти, при этом никому не причиняя вреда, уважения вполне заслуживает.
— Гордыня тобою овладела, — подозрительно прищурился я на него. — Синод еще ответа своего не дал, а ты поперек идти собрался.
— Господь на небесах, да на земле церковь, — не стушевался Афанасий. — Грешен человек.
— Грешен, — вздохнул я и поднялся из-за стола. — Идем со мною, батюшка, к братьям нашим православным, вместе «Царю небесный» споем. Праздник завтра светлый, радоваться нужно.
— Нужно, — пошел за мной к выходу епископ. — Споем, а опосля поговорю с ними, авось и вразумлю.
Отправив вперед казака с приказом старообрядцам выходить из гостиницы, которую я для них заблаговременно снял целиком, на улицу, отправил другого по ученым с приглашением на ужин в ресторан — сегодня будем кушать у Петрова и Щербакова, конкуренцию которым в вип-питании составляют рестораны господина Барбиери и господина Шульца. Всего три, да — Иркутск процветает, но не настолько, чтобы состоять из одних богачей, ибо даже «средний класс» часто себе позволить кушать в ресторанах не может. Зато полно вполне приличных харчевен — больше тридцати штук, плюс всяческие пекарни да коробейники с пирожками.
Имеются и благотворительные учреждения — вот, справа от нас дотационная, благотворительно-дешевая столовая для малоимущих, ее организовало и построило местное благотворительное общество «Утоли моя печали» еще в 83-м году. В общество я уже пожертвовал, и теперь в паре улиц отсюда обустраивается бесплатная столовая для детей на полсотни мест — денег хватит на двадцать лет функционирования, а дальше, я надеюсь, нужда в ней отпадет.
Старообрядцы встретили меня как положено — хоровой молитвой и поклонами. На Афанасия смотрели настороженно, но без опаски — разрешительные бумаги у них есть, заступник в моем лице — тоже, так чего переживать?
Мы дружно спели «Царю небесный», и я немного пообщался с народом — спросил о тяготах пути, нуждах и проблемах, пригласил на народные гуляния в честь Троицы — в них мне вкладываться не пришлось, местные и сами погулять не дураки. На прощание высказал Афанасию пожелание:
— Приходи завтра утром в дом управляющего акцизами, батюшка.
И, оставив епископа вести пустые религиозные диспуты, отбыл в ресторан — как раз время ужина подошло. Сидя за покрытым белой скатертью столом на резном дубовом стуле, в обильно блестящем свечами и золотом убранстве, отведал барашка под вареный горох да картошечку, запил все это квасом и послушал из уст Ивана Александровича Ермолова, двадцатисемилетнего энтузиаста естествознания, новости:
— Бумаги готовить начали, Ваше Императорское Высочество. Привилегию в Германии оформим?
Какую еще «привилегию»? Я патент просил — его в эти времена не может не быть, потому что оружейники, например, за производство своих железяк на чужих заводах получают отчисления. Спрашивать как-то стремно: засмеют, так что улыбаемся и киваем:
— В Германии, да.
Потом у Кирила поспрашиваю — он поздним вечером вернется, суетится по торговым делам в компании старшего сына Второва и с приказом выкупить японские акции с местной биржи и из частных рук, если таковые найдутся.
Через пару минут обсуждения «привилегии» разговор сам собою дошел до прояснившего ситуацию момента:
— Ваше Императорское Высочество, будет ли мне дозволено спросить, почему Россия не подписала Парижскую конвенцию по охране промышленной собственности? — задал очень неудобный вопрос Василий Григорьевич Шеин, тридцатитрехлетний врач и химик-любитель.
Откуда мне знать? Но смысл понятен: не подписали международный документ, поэтому патент получать приходится в Германии. При этом договор — Парижский, а с Германией дипломатические отношения систематически ухудшаются. Удивительно!
— До недавних пор, господа, работу Цесаревича выполнял мой брат, царствие ему небесное, — перекрестились. — А потому я не в полной мере вникал в государственные дела. По возвращении в Петербург я поговорю с министрами об особенностях получения привилегий.
Господ это устроило, ужин продолжился десертом в виде торта с земляникой — уже сезон! — под подаренный Императрицей Цыси чай, что является полнейшим надругательством над изысканным напитком.
Промокнув салфеткой испачканные кремом усы, двадцатитрехлетний — самый молодой — естествоиспытатель и выпускник столичной академии Иван — Иванов в этом времени значительно больше, чем в моём — Никанорович Правиков поделился муками совести:
— Стыдно чужое открытие присваивать, Ваше Императорское Высочество, пусть и сбежать хотел. Мы с уважаемыми господами, разумеется, так не поступили бы, но это же его открытие было!
Научные границы в эти времена не всегда совпадают с государственными, и я этого не учел, когда поленился сочинить нормальную версию или хотя бы сделать многозначительные глаза и промолчать.
— Не хотел рассказывать, — вздохнул я, отложив вилку. — За столом тем паче, но, коли мы уже отужинали, — знаком велел официанту долить чайку. — Прескверная история, господа.
Любопытство в список необходимых ученому качеств входит, а потому господа придвинулись поближе.
— Трое замечательных ученых открыли способ получения Сибирия. Через полчаса в лаборатории лежало два покойника, а один убийца бежал домой. Там он нашел жену — она ему, говорят, не больно-то нравилась, а потому он и ее загубил. Оставив за спиной три прерванные жизни, он устремился в Англию. Англичане его за это щедро наградили — пытками. Хвала Господу, — перекрестились. — Наши его отыскали, вернули и секрет выведали. Мало душегуб после этого прожил, — скорбно вздохнул.
— Поделом! — выразил общее мнение полностью избавившийся от угрызений и сомнений Иван Никанорович.
Глава 13
Ласковые солнечные лучи скользили по домам, закрытым в честь праздника лавкам и мастерским, теплый ветерок ненавязчиво трепал волосы, выспавшийся организм откликался на отличную погоду и не менее отличные новости прекрасным настроением. Идеальный во всех отношениях день для встречи праздника Святой Троицы! Считаем!
Первый большой повод для радости — Арисугава со своим успевшим пройти модернизацию наземным контингентом меньше чем за двое суток после объявления войны (как японцам и положено, объявили за одну минуту до непосредственного нападения) пробился сквозь рыхлые, сильно пахнущие феодализмом, вооруженные чуть ли не копьями да луками ряды корейцев до самого Сеула, с наскока взяв дворец со всеми его обитателями. Вдовствующая (по документам император Коджон скончался от ее рук за сутки до входа японских войск) императрица Мин ныне убыла в Японию, где сочетается браком с каким-то важным японцем. Ее сын и наследник корейского трона — Сунджон — объявлен корейским императором и уже выпустил декларацию о том, как сильно злая мать не давала ему сделать корейцам хорошо. Сам он в ближайшее время женится на одной из японских принцесс.