— Слава богу! — прошептал он, и из-под закрытого века скатилась слезинка. — Не лишились мы, грешные, благодати и милости Его, — перекрестился.
Я на всякий случай тоже перекрестился — а ну как не до конца глаза закрыл, следит? Теперь нужно закрепить и преумножить успех, показав, НАСКОЛЬКО как минимум я «не лишился».
— Не лишились! — заявил я, поднявшись с кресла и взяв со стола перочинный ножик. — Мир стоит на грани последней битвы света и тьмы, Лев Николаевич. Грань тонка и нечетка — по сердцам людским проходит, незримо, но вполне ощутимо. Мною ощутимо.
Толстой открыл покрасневшие от слез глаза и внимательно посмотрел на ножик.
— Понимаю — гордынею от моих слов разит за версту, — продолжил я. — К счастью, Господь в милости своей не оставил меня в трудный момент — с самой гибели Николая направлял он меня, подавал знаки, вложил в мою голову неведомые доселе знания и подсказывал нужные слова. Понимаю, что такого наговорить может любой юродивый или шарлатан таковым прикидывающийся. Господь человеческое неверие и слепоту учел, укрепив тело мое так, чтобы мог я сомневающихся да в вере пошатнувшихся на путь истинный наставить и сделать опорою своей. Смотрите.
И я уже привычно, но оттого не менее неприятно — больно, блин! — надрезал ладонь, уронив пару капель крови и дав ране затянуться на глазах старенького классика.
Щеки Льва Николаевича начали бледнеть. Выронив трость, он схватился за грудь и стал хватать воздух ртом. Твою мать!!!
— Нитроглицерина и медика, срочно!!! — взревел я.
Нитроглицерин «сердечникам» в эти времена уже прописывают — не всем и не везде, но элита у нас часто пожилая, при Дворе ее много, и относительно новое, но вполне известное лекарство — в Америке даже в разных дозировках уже выпуск наладили — в распоряжении лейб-медиков просто обязано найтись.
За дверью раздался торопливый удаляющийся топот, которому вторил крик: «Медика! Нитроглицерин!». Подскочив к Толстому, предельно напуганный — я же себе до конца своих дней этого не прощу! — я бережно подхватил его на руки и понес на диван:
— Держитесь, Лев Николаевич! Как мы без вас будем-то?
Уложив графа, я пристроил его голову на валик и рванул рубаху, чтобы классику было легче дышать.
— Только бы не инфаркт, только бы не инфаркт… — бормоча себе под нос мантру, добежал до окна и открыл створки, дав свежему воздуху наполнить кабинет.
Вернувшись к продолжающему жадно глотать воздух, страшно бледному Толстому, взял его за запястье — пульс неровный, но хорошо ощутимый. Не инфаркт еще — стенокардия. Авось выкарабкается. Эта мысль помогла мне взять себя в руки, взгляд скользнул по груди Льва Николаевича. А крестика-то нет! Шанс!
— Что же вы крестик-то сняли, Лев Николаевич, — ласково пожурил я его и снял крест собственный. — Негоже доброму христианину аки язычнику без креста ходить, — аккуратно надел на Толстого.
Взяв графа за руку, опустился на колени перед диваном и принялся читать молитву за здравие. Секунд десять спустя граф очень тихо, но вполне разборчиво подхватил — очень хороший знак, стенокардия сходит на нет, а при инфаркте или инсульте речь стала бы неразборчивой.
К моменту, когда пропотевший от неожиданного спринта лейб-медик влетел в кабинет, сходу сунув графу под язык таблетку нитроглицерина, кризис уже в целом миновал, и мы закончили молитву.
— Георгий… — сипло попытался начать разговор Толстой.
— Тише, Лев Николаевич, — попросил я, улыбнувшись и рукавом вытерев выступившие слезы. — Напугали вы меня.
Доктор тем временем пощупал пульс, одобрительно покивал на открытое окно и аккуратно переложил Толстого пониже, сунув ему под шею принесенный с собою валик, пояснив для меня:
— Высоковато, Ваше Императорское Высочество. Так лучше будет.
— Спасибо, Василий Васильевич, — поблагодарил я. — Спасибо, Никита, — поблагодарил лейб-гвардейца, который бегал за медиком.
Козырнув, тот поклонился и покинул кабинет.
— Стенокардия, — вынес диагноз Василий Васильевич. — Вам нужен покой, Лев Николаевич. Хотя бы сегодня я рекомендую вам воздержаться от беспокоящих разговоров и путешествий.
— Правильно, — одобрил я. — Переночуйте сегодня у нас, Лев Николаевич. Завтрашним вечером я навещу вас, и, если вам станет легче, мы договорим.
— Благодарю, Георгий Александрович, — просипел граф.
— Василий Васильевич, я уверен, что вы окажете светочу мировой литературы должный уход, — замаскировал я избыточный приказ, чтобы не обижать доктора.
— Сделаем все, что в наших силах, Ваше Императорское Высочество, — отвесил он легкий поклон.
Опасно было.
Александр окреп, и его перенесли в спальню побольше. Кровать Императора окружали столы, за которыми сидели чиновники под предводительством министра финансов Ивана Алексеевича Вышнеградского, седоволосого шевелюрой и бакенбардами мужика с выбритым подбородком и в круглых очках. Царь работает, и я не пожалел, что нагрянул сюда без предупреждения. Рядом с Вышнеградским сидел «товарищ министра» — так в эти времена называют заместителя — Федор Густавович Тёрнер, красующийся пышными, спаянными с бакенбардами, полуседыми усами. Солидный такой!
При моем появлении народ подскочил, и я с улыбкой махнул им рукой:
— Продолжайте, господа. Добрый вечер, Ваше Величество. Иван Алексеевич, — удостоил поклонившегося министра персональным приветствием.
Под улыбку Александра я занял свободный стул, и чиновник продолжил:
— Недоимки за кирпичные заводы Симонова Егора Михайловича за 1890-й год составили 625 рублей совокупно. Обещался выплатить не позднее следующего года. Недоимки за кирпичные заводы Шигаевой Елизаветы Николаевны за тот же год — 74 рубля 8 копеек. За заводы Шигаева Маркела Михайловича — 138 рублей и 85 копеек…
— Они родственники? — влез я.
Докладчик замолчал и озадаченно посмотрел на начальство. Иван Алексеевич посмотрел на него в ответ, и моментально пропотевший чиновник, торопливо пролистав бумаги, подтвердил:
— Состоят в браке. Виноват, Ваше Императорское Высочество — точных сведений предоставить сейчас я не могу, но позволю себе предположить, что кирпичные заводы стали приданным за Елизаветой Николаевной.
Логично.
— Если бы у этих заводов был один владелец, а не двое, казна получила бы больше податей? — спросил я.
Мне можно — я же цесаревич начинающий, необученный.
Александр пошевелил усами и не стал влезать, предоставив отдуваться министру.
— Это очень хороший вопрос, Ваше Императорское Высочество, — отвесил он мне положенный по этикету комплимент. — Ответить на него однозначно сейчас не представляется возможным. С одной стороны — и Елизавета Николаевна, и Маркел Михайлович выплачивают патентные сборы за право заниматься производством. С другой — совокупный оборот трех заводов больше двух и одного. Ежели на то будет ваша воля, мы предоставим вам точные расчеты не далее, чем завтра.
— Спасибо, Иван Алексеевич, — поблагодарил я. — Не нужно. Продолжайте, прошу вас, — сделал отмашку чиновнику.
В мои времена много говорили о «дроблении с целью уклонения от налогов», но даже тогда не додумались брать общий налог с имущества мужа и жены, объединяя их в одно. Так-то можно протолкнуть такое под видом «домохозяйства», но, раз ни сейчас, ни «потом» этого не сделали, значит нельзя/проблемно/вредно. Но поговорить с кем-нибудь прошаренным на эту тему попробую, за спрос в лоб не бьют.
Тот продолжил бубнить доклад, и, видимо, Императору надоела череда мелких, не заслуживающих Высочайшего внимания, цифр:
— Достаточно. Итог.
— Слушаюсь, Ваше Величество. Полная сумма недоимок по аренде городской земли самарскими кирпичниками составляет двенадцать тысяч четыреста два рубля девяносто семь копеек.
Стало неловко — я думал тут нормальные налоги обсуждают, а оказывается аренду земли. Пофигу.
— Ну и будет на сегодня с арендою, — махнул рукой Александр. — Ступайте, братцы.
Судя по тому, что министр остался на стуле, он в список «братцев» не входил. Я обрадовался — один на один с царем министр финансов провинциальные грошовые недоимки точно обсуждать не будет. Когда лишние свалили, Император обратил на меня внимание:
— Георгий, ты по делу? Доклад читал, доволен тобою, — сработал на опережение.
— Я ненароком довел Льва Николаевича до сердечного приступа, — развел я руками. — Удара, к счастью, не случилось, но до завтра он со мною продолжить беседу не сможет.
Министр озадаченно пошевелил бакенбардами, царь хмыкнул, протянул руку, и слуга вложил в нее стакан простокваши. Сделав пару глотков, Александр решил:
— Потом расскажешь. Вредный у нас граф, но талант… — вздохнул и перевел взгляд на Вышнеградского. — Докладывайте, Иван Алексеевич.
— Слушаюсь, Ваше Величество, — отозвался тот и поведал историю получения крупного займа в Париже.
Я всегда относился к конспирологическим теориям скептически. Масонские заговоры, тайные общества, иллюминаты — в мои времена все это стало фоном жизни вместе с остальным информационным шумом. Многие из теорий в целом понятны — да, на планете имеется некоторая доля богачей, которые копили капиталы поколениями, распихивая их по фондам и при помощи специальных «экономических убийц» под видом инвестиций вгоняли грустные страны в неподъемные долги, по сути контролируя все сколько-нибудь прибыльные отрасли и перераспределяя доходы с них в свою пользу. Но кто на их месте поступал бы иначе? Однако доклад министра вызвал у меня неприятные мурашки и самый настоящий страх.
Изначально планировалось оформить займ в нескольких крупных банковских группах — предварительные устные договоренности Вышнеградский заключил, и дело осталось за малым — подписать бумаги и получить транш.
— Вмешался барон Альфонс Джеймс де Ротшильд, — озвучил министр ТУ САМУЮ ФАМИЛИЮ. — Он задействовал свои связи, чтобы отстранить от участия в займе банкирскую группу Госкье. Я не смог себе позволить оставить это без внимания, и потребовал от барона выплатить пятьсот тысяч франков, распорядившись передать их обиженным банкирам.