- Не допустим! – воспылал служебным рвением Василий Андреевич.
За следующие двое суток я поспал сорок коротких, но таких сладких минут. Чрезвычайное положение и блокпосты позволили воспользоваться полученными (не без вырванных ногтей и сломанных пальцев) сведениями в полной мере, и к исходу второго дня из заброшенного домика на окраинах Варшавы бравыми гвардейцами был вынут Мишель Пихлер, подданный Австро-Венгерской Империи. Хорошо спрятался, падла – в куче одеял в подвале сидел, трясся от холода и страха. Мишель в ходе полевого допроса указал нам на остатки собственной ячейки и попытался сбить нас с пути «английским следом» - мол, лично посол его науськивал. Бред полный – английские послы так не подставляются, они аккуратнее работают, опыт-то многовековой. Два вырванных зуба позволили Пихлеру осознать ошибку и начать уже говорить правду – как уважаемый капиталист Сассун поил его элитным винцом и рассказывал, что Гораций Гинцбург – ооо, глыба и титан духа, а русский цесаревич – жадная, замышляющая передел собственности гнида. Такая вот «борьба за свободу Польши», и страну можно называть любую – от этого суть не изменится, все эти «революционеры» концептуально одинаковые.
Пихлер же указал нам на звенья еще трех ячеек «борцов». С ними разобрались уже без меня – все третьи сутки расследования я банально проспал. На четвертые сутки чрезвычайное положение было отменено, вернулась свобода передвижений, и уже вечером состоялся суд над рыжим и всеми остальными, кроме Пихлера – он у нас секретным способом отправился в Петербург, для дальнейших раскопок и очных ставок с Сассуном, который по донесениям трижды ходил в гости Гинцбургу, но резких движений не предпринимал. Полагаю, от чистой самоуверенности и от усыпляющих его бдительность новостей о ходе расследования.
А какие телеграммы слали мне родные! Беспокоятся, уговаривают скорее вернуться в уютную и безопасную Гатчину, клянут на чем свет стоит польских придурков, но в Гатчину я конечно же не поеду – сам заявил, что терроризм не работает, и сам же поджав хвост от испуга сбежал, резко изменив планы? Нет уж – «турне» должно продолжаться своим чередом, в соответствии с планом.
Бомбиста, троих гвардейцев – их за подгон террористу взрывчатки – и непосредственного главу ячейки рыжего приговорили к повешению. Не на главной площади и не прилюдно, а в грязном, темном подвале без окон, куда кроме палача допустили только священников. Четыре десятка любителей «свободы» отправились на каторгу. Минимальный срок – десять лет, что в принципе тоже приравнивается к смертному приговору. Общественное мнение оказалось целиком на стороне обвинения – одно дело, когда после теракта в газетах только слезы по убиенным сотрудникам Конвоя и аристократической жертве покушения, и совсем другое – когда вся газета в фотографиях сильно деформированных мертвецов. К жести народ в этом времени в целом привычен, но к «жести» бытовой. Кого-то топором по пьяни зарубили? Тю-ю-ю, обычное дело. Многие и повоевать успели, насмотревшись «жести» фронтовой. Но вот так, когда крупным планом ошметки стариков, женщин и детей, да с придающими жертвам личностных качеств и превращающих их в почти знакомых для читателей людей текстами, эффект получается убойный, вплоть до выворачивания содержимого желудка прямо на передовицу.
Ужасные впечатления от Польши, и особенно тяжело дался коллективный молебен с родственниками жертв теракта с последующими похоронами, на которых мне присутствовать было нужно обязательно. Надеюсь, в других западных регионах будет поспокойнее – рыжий идиот подарил мне неплохую возможность для показательной акции и сильного воздействия на общественное мнение, подарил козырь для разборки с Гинцбургом, но лучше все-таки от летящих бомб держаться подальше.
Глава 10
Минск встречал меня усиленной охраной, нормальными баррикадами на дорогах, а пришедших посмотреть на меня подданных подвергали обыску. Само собой, никаких портфелей и других емкостей, а за коробейниками солдатам и полицейским велели держать пристальный пригляд. Стяги на зданиях приспущены, оркестры отсутствуют – Всеимперский траур по жертвам теракта продлится еще три дня. Не настолько суровый, как британский «локдаун» в честь королевы – предприятия торговые и промышленные работают как обычно, чтобы экономике не было грустно. Однако театры закрыты, балы и приемы устраивать «невместно», а в церквях служат положенные молебны.
Мал нынче город Минск, да дорог: население меньше девяноста тысяч человек, но географическое положение, статус крупного железнодорожного узла, обилие деятельных людей и три с лишним десятка промышленных объектов обещают столице Минской губернии безоблачное будущее – начав бурное развитие в начале 1870-х – тогда сюда пришла железная дорога – город останавливаться конечно же не собирается. Будучи включенным в «черту оседлости», Минск стал центром притяжения для многих подданных Империи еврейской национальности – их здесь около 40% от всех жителей, и таки да, из окна кареты видно много кип, характерных бород и носов. Теперь, когда «черта» отменена, сюда поехали подданные христианского вероисповедания из центральных губерний – когда ты купец с тремя лавочками, отъезд условной половины потребителей в Манчжурию причиняет беспокойство. До Дальнего Востока далеко, а вот качественно развивающийся и от этого вкусный и платежеспособный Минск – рядом. Усилия стоят того, чтобы попытаться, и я этому рад – Минск к Большой Войне должен стать подходящим для размещения в нем госпиталей, штабов, гарнизонов и прочего добра городом. А еще ремонтные базы, производства и учебные полигоны – маленький город от такого просто надорвется, поэтому впереди у меня насыщенная, лишенная из-за траура развлечений, программа, которая опустошит мой успевший пополниться кошелек.
В числе прочих доходов – большой транш от «добрых людей Николаевской губернии», пришедший позавчера. Триста тысяч рублей – сумма немалая, но тамошние подданные могут себе это позволить: губерния уже сейчас богатая, и дальше будет только лучше. Приятно – помнят «папу» губернии, и платят добром за добро.
Любое ЧП у нас в стране приводит к повышенной бдительности Системы и ее стремлению «бить по площадям». Еще до моего приезда я получил телеграмму, в которой местные силовики отчитались об обнаружении подпольных типографий (три штуки), задержании тридцати двух человек (в основном из «вечных студентов», которые подвязались продукцию типографий распространять), включая и хозяев типографий – один еврей, один опальный и потому обиженный русский дворянин и один купец-старообрядец из «безпоповцев». От этакой дружбы народов слезы умиления текут! Но звоночек неприятный – подавляющее большинство староверов целиком и полностью за меня, но они-то «поповцы», а их антагонисты нифига от перемен и не получили – напротив, испытывают на себе давление пойти уже в старообрядческую церковь и от этого злятся на «продажных еретиков» и персонально меня, который в «искушение великое» староверов и ввел. «Раскол внутри Раскольников» мне неприятен, но на долгой дистанции их свои же к ногтю и прижмут, чтобы малину не портили и не дискредитировали нормальных единоверцев.
Полагаю, органы кого-то «взяли» чисто для массы, под руку попался, но быстро в этом разобраться я не смогу, а лезть в работу местных органов правопорядка, как совершенно правильно говорила мама, мне «невместно». Совесть, однако, в покое меня оставить не пожелала, и копаться в бумагах был отправлен титулярный советник Минеев – он у нас по образованию юрист, и пятнадцать лет верой и правдой работал сначала в уголовном сыске, потом – в «охранке», так что нужный опыт имеет.
А еще он командовал группой стряпчих, которые представляли мои интересы на суде с охреневшими от безнаказанности журналистами. Суд мы выиграли, создав прецедент. Газетенки были вынуждены написать крупное, на всю передовицу (таково было наше требование, удовлетворенное судьей), опровержение с извинениями в адрес русского цесаревича. Для подавляющего большинства выпуск газеты с опровержением стал последним – компенсации мне выплатить они должны чудовищные, и в отсутствие накоплений и крупных спонсоров хозяева изданий вынуждены продавать имущество «с молотка» и банкротиться к чертовой матери. А не нарушай журналистскую этику – это, вообще-то, твоя прямая обязанность!
Сейчас по всей Европе судятся почти все монархи – поняли, что так можно. Исключение – британский правящий дом, который привык не обращать на быдло внимания, власти-то все равно ничего не угрожает.
Со мной в карете путешествует местный губернатор, ни много не мало, а граф Александр Александрович Мусин-Пушкин. Род старинный, на протяжении веков упрочнявший свое положение в Империи и верою и правдою служивший ей. С Мусиными-Пушкиными мне по пути, и в Петербурге кое-с-кем из них связи я уже навел.
Александр Александрович на должности губернатора впервые – до этого ходил в должности вице-губернатора тургайского, а затем смоленского. Из Смоленска его в Минск и выдернули – не без моего участия в рамках заданного Александром тренда на «омоложение» поместного губернаторства. Мои эмиссары из Смоленска прислали про Александра Александровича много хороших докладов, а еще сие назначение помогло мне заручиться расположением всего могучего Мусин-Пушкинского рода.
Куется личная элита, куется фундамент полноты личной власти, и, когда настанет время Больших Чисток, мне найдется кем заполнить «очищенные» от ворья и кретинов вакансии. Иллюзий нет – эти тоже воровать и предаваться халатности будут, но, как говорил товарищ Сталин, «других художников у нас нет». Чистки должны быть регулярными – только так ворье будет ограничивать свою алчность, тупо из страха. Десятка два лет на хлебной должности способны развратить и титана духа (с исключениями, как и всякое обобщение), а значит «неприкасаемых» быть физически не должно, а кадры должны тасоваться регулярно – это спасает от засилья «своих людей», через которых высокопоставленный вор свою «долю» и получает.