Хорошо, что это — чуть ли не единичный случай, несмотря на невозможную к полному блокированию, исполинскую линию фронта. Невозможно поставить на каждый метр по солдату, и псих-одиночка (даже трижды фанат Франца Иосифа в здравом уме пробираться в лагерь противника с откровенно самоубийственной задачей не будет) всегда может «просочиться» через леса и болота.
Что-то шевелится в голове. Как там? «Петр Степанович Коломанов из уральской деревни Лужа». В этой деревне, как мне рассказывала бабушка, жил мой прапрадед по отцовской линии. Петром Степановичем Коломановым его и звали. Совпадает и профессия — прапрадед подрабатывал поваром в трактире на окраине Луж, рядом с оживленной дорогой. В прошлой моей реальности он ни в одной войне не участвовал, а в этой, получается, ситуация изменилась. Не пришибли бы коварные враги прапрадедушку! Может «выдернуть» его с прифронтовых территорий и отправить домой с заслуженной наградой за бдительность? Технически возможно, но как-то несправедливо: прапрадеда получается «отмазываю», а остальные, значит, тяни лямку? Ну и что, что никто не знает о моем родстве с Петром Ивановичем — я-то знаю, и этого достаточно.
Подумав, я попросил Остапа:
— Запроси информацию по этому славному повару — после войны приглашу его в Кремлевскую столовую работать. Только так запроси, чтобы староста Луж от испуга не помер, а самого Петьку не трогали и не спрятали поглубже в тылу.
— Слушаюсь, Георгий Александрович, — Остап сделал пометку в блокнотике и убрал протянутый мной газетный лист с портфель.
Прослежу на примере прапрадеда насколько сильно изменилась реальность. Изменилась очень сильно хотя бы потому, что Петр Иванович попал в войска. Может я как таковой в этой реальности и на свет-то не появлюсь. По спине пробежал неприятный холодок мистического свойства, и я открыл окно пошире, чтобы солнечный свет и сдобренный запахами и звуками жизни отогнали бесплодные мысли о материях, разобраться в которых человечеству не суждено еще очень долго, несмотря на мои поразительно эффективные пинки научно-техническому прогрессу.
Заехав на подземную парковку Военного Министерства (ноу-хау, которое очень нравится уважаемым людям), мы в скромненьком, но просторном лифте поднялись на третий этаж и ловя по пути поклоны от встречных военных, добрались до зала для совещаний номер один. Приветствия от Генштаба (тех его членов, которые занимаются работой в Москве, а не откомандировались в прифронтовые районы) были без сомнения уважительными, как по регламенту и положено, но я не мог не заметить некоторой подавленности на лицах и в голосах.
— Вольно, — скомандовал я и уселся в главное кресло «круглого» (на самом деле прямоугольник) стола (на самом деле нескольких столов). — Присаживайтесь, господа, — подождал, пока все рассядутся. — Выражения ваших лиц заставляют меня предполагать, что у нас возникла большая проблема. Это так?
— Никак нет, Георгий Александрович, — излишне-бодро ответил генерал-лейтенант Роман Исидорович Кондратенко. — Кампания идет в том же духе, что и ранее — при полной доминации Русского оружия.
— Флот считает так же? — посмотрел я на Степана Осиповича Макарова, тот самый флот в Генштабе и представляющий.
— Так точно, Георгий Александрович!
— А чего тогда рожи кислые? — откинувшись в кресле, спросил я. — Роман Исидорович, просветите меня — тоже похандрить хочется.
Помявшись пару секунд аки смущенная гимназистка, генерал ответил:
— Виноват, Ваше Величество. Рожи у нас кислые исключительно потому, что у нас получается не война, а избиение.
Генералитет покивал, выражая согласие. Не удивлен: передо мной же высшая воинская аристократия, в головы которой накрепко зашиты всяческие «чести». Стыдно им вот так воевать, тупо забрасывая врагов начиненным взрывчаткой железом. Вот бы тыщонок этак сто-двести солдат красивыми коробочками на пулеметы и траншеи героически послать, помереть за Веру, Царя и Отечество!
— Понимаю вас, господа, — кивнул я. — И сам испытываю изрядное смущение от подобного положения дел. Однако будучи защитником подданных Российской короны, я считаю такой способ ведения войны прекрасным. Денег и железа у нас, слава Богу, — перекрестились. — Хватает, а рабочих рук — сами знаете. Чем больше мужиков вернется домой живыми и невредимыми, тем лучше мы сможем подготовиться к следующей большой войне.
— Так точно, Георгий Александрович, — с фальшивым энтузиазмом выразил согласие Кондратенко.
— С этим разобрались, — я открыл положенный передо мной Остапом большой блокнот с названием «Для совещаний» и «окошками» для даты и номера собственно совещания и вооружился перьевой ручкой. — Значит можно переходить к «избиению». Начнем, как обычно, с Черноморского фронта…
Лейтенант Собственной Его Императорского Величества Георгия Романова частной военной компании Федор Ильич Чижиков сидел на крылечке старого, почти развалившегося охотничьего домика в глухом лесу. В доме спали его подчиненные, и лейтенант отправил часового присоединиться к ним. Не до утра — толку от невыспавшегося командира не будет — а на пару часиков: хотелось посидеть в темноте и тишине. Глядя на яркие звезды на ночном небе в прорехах древесных крон, Федор выпускал в них папиросный дым, словно подвергая испытанию: достаточно ли ярок небесный огонек, чтобы такая мелочь как сгоревший табак не смогли помешать ему радовать глаз капитана?
Небес за пять последних лет Федор повидал столько, что скажи ему кто-то о том до перевода из Императорской армии в Личную Его Императорского Величества Георгия Романова частную военную компанию, Федя бы только посмеялся: небо оно небо и есть, как оно может быть разное?
Родился Федор в далекой сибирской деревеньке, в крепком хозяйстве большой семьи Чижиковых, через что был крепок телом и разумом: регулярный голод не способствует ни тому, ни другому, но у Чижиковых никто не голодал уже поколения этак четыре, и за это они не забывали регулярно возносить Господу благодарности. Везло им — там, где другой конь сломал бы ногу, Чижиковский умудрялся выбрать единственно верную точку опоры. Там, где у других мерли младенцы-мальчики и выживали девочки, у Чижиковых выживали все.
Везло мужикам семейства и на войне — большой род, и в солдаты его мужчины попадали регулярно. Дед Федора так и вовсе «полный бант» с Русско-Турецкой на груди принес, и когда внуку пришла повестка, крепко обнял Федора и строго-настрого наказал ему служить так же исправно, как он сам. Ну а матери, бабушкам, сестрам да теткам велел не выть аки по покойнику — вернется Федя, и вернется обязательно героем.
Служба забросила рядового Чижикова на Дальний Восток, и первый околобоевой опыт он получил во время попытки китайцев-«боксеров» прорваться на земли Николаевской губернии. Отстрелял «куда-то туда» пару магазинов из винтовки, и на этом для него восстание Ихэтуаней закончилось. Ну а потом к ним в часть наведался рекрутер царской ЧВК, который на общем построении честно предупредил, что работу делать предстоит опасную, в ужасных для русского человека климатических зонах, и порой она будет казаться работникам ЧВК откровенно грязной и позорной. Только казаться, потому что Его Императорское Величество «голова» не чета простым смертным, и никому не дано угадать, чем обернутся его приказы. Служба в ЧВК сурова, но взамен щедро награждает материальными благами, карьерными перспективами, дает возможность посмотреть наш огромный мир (ну и что, что через прицел?), архипочетна и даже сакральна, потому что обслуживает интересы не абы кого, а Помазанника.
На отборы после такой многообещающей речи записалась половина контингента. Две трети из них забраковали еще на этапе чисто внешнего осмотра невооруженным глазом: этот хлипок, этот староват, этот — неграмотен и так далее.
Дальше наступила без преувеличения адская неделя: по пятнадцать часов в сутки штурмовали кандидаты полосы препятствий, стреляли по мишеням, отжимались, подтягивались, бегали марш-броски с тяжеленной снарягой, а в качестве отдыха писали диктанты и заполняли анкеты, нередко дивясь вопросам из нее, не зная, что за составление анкет и «методичек» по их расшифровке отвечал НИИ Психологии при Российской Академии Наук. Проставленные испытуемым галочки в окошках позволяли с изрядной долей уверенности измерить психологическую стойкость кандидата, спрогнозировать его поведение в критической ситуации и — что для ЧВКашных задач даже важнее — наблюдательность, прикладное логическое мышление и все остальное, что можно объединить ёмким словечком из сибирского диалекта — «тяма».
До конца отбора «дожили» лишь двое — Федор и сын провинциального дворянина в чине лейтенанта с профильным военным образованием. Кто-то не выдержал физических нагрузок, кто-то умудрился травмироваться, кто-то облажался на диктанте, а кого-то «зарубили» после проверки анкеты. Как бы не было обидно тем, кто не смог попасть в ЧВК, провожали «счастливчиков» они как героев — сослуживцы все же, считай — свои.
Рекрутер привез обоих выдержавших отбор мужиков в Хабаровск, в филиал ЧВК. Лейтенанта поселили в офицерское общежитие, а Федю, соответственно, в общагу для рядовых. С тех пор они не виделись.
Двое суток в комфортной по сравнению с армейской казарме комнате на четыре человека, с общими удобствами в коридоре, где Федор впервые в жизни испытал на себе современные технологии — горячий душ и сияющий белизной унитаз — закончились общим построением благополучно набранной группы. Вместо ожидаемых младших офицеров или хотя бы коменданта «филиала» перед будущими воинами ЧВК выступил сам Его Императорское Величество, сидящий за обитом сукном столом на фоне Имперского флага. Не во плоти, а в виде двигающейся и говорящей картинки на натянутом между двух столбов белом полотне, куда «светили» какой-то здоровенной, жутковато тарахтящей штуковиной операторы кинопроектора и синхронизированного с ним фонографа.
— Спасибо, что откликнулись на призыв Империи, братцы, — неожиданно задушевно поблагодари