Мы обернулись, намереваясь разобрать машину и погрузить ее на телегу, готовясь вернуться в Харрогейт через Лондон. На стене прямо перед нами виднелся наскальный рисунок — автопортрет художника и рассыпанные вокруг изображения доисторических зверей. Обмерев, мы с недоверием уставились на него с открытыми ртами. Моргая, я шагнул вперед, чтобы провести кончиками пальцев по высушенной безжалостным временем краске. Может, это какой-то чудовищный розыгрыш? Неужели какой-то дурно воспитанный зубоскал мог исковеркать древний рисунок, пока мы прохлаждались в далеком прошлом?
Автопортрет троглодита был исполнен на удивление подробно: широкий нос, нависшие брови, глубоко посаженные глаза с прищуром. Но вместо прежней хмурой гримасы лицо его украшала полуулыбка, за которую сам да Винчи был бы готов заплатить любому натурщику. Его волосы, в иной жизни встрепанные и буйные, теперь были аккуратно разделены прямым пробором и зачесаны за уши. Художник проявил даже известное мастерство, показав на них отблеск розового масла, который минувшие века так и не сумели стереть. Борода его, всё еще монументальная по нынешним стандартам, также была намаслена и красиво уложена в цилиндр, подобно бородкам египетских фараонов. Примерно посредине в нее было воткнуто и украшение — моя расческа. В одной руке пещерный человек сжимал мою щетку; в другой же — горлышко с благоговейным тщанием выписанной бутылочки масла для волос, тронутой розовым и апельсиновым оттенками заката.
Боюсь, едва первый шок этого открытия лишил мое лицо остатков румянца, я рухнул как подкошенный и уже без чувств был погружен друзьями в телегу. Остальное вам уже известно. Пещеры на равнине Солсбери более не существует, а тонкая и хрупкая материя Вселенной, к счастью, выдержала проверку на прочность и оказалась не такою уж тонкой. Во всяком случае, я стараюсь себя в этом убедить. Заодно с пещерой погибли все собранные Сент-Ивом свидетельства нашего путешествия. Его фотографии объявлены подлогом: восковые куклы, прикрытые конским волосом. Впрочем, профессор уже планирует новую вылазку. В песчаном карьере посреди леса близ Хайдельберга он нашел переднюю ногу динозавра и собирается с ее помощью протащить нас в далекую мезозойскую эру.
Следует ли мне сопровождать его в путешествии или предпочесть остаться в Харрогейте, чтобы присматривать за тропическими рыбками, — вот вопрос, которым я задаюсь ежедневно. Вы и сами можете понять, до чего же это выбивает из колеи: очутиться в двух шагах от того, чтобы превратить Вселенную в бесформенную груду хаотичных обломков, но в последний миг быть спасенным своевременным вмешательством Провидения. Кроме того, я подумываю сочинить монографию насчет Крузо — небольшую безделицу о благом влиянии, каковое оказывает на человека добротно сработанная расческа из черепашьего панциря. Сколь бы отчаянной ни выглядела ситуация с забытым набором умывальных принадлежностей, она вызвала во мне живейший интерес к этому вопросу. Как ни крути, а цивилизация и здесь зарекомендовала себя с наилучшей стороны.
Следует ли мне сопровождать его в путешествии или предпочесть остаться в Харрогейте, чтобы присматривать за тропическими рыбками, — вот вопрос, которым я задаюсь ежедневно. Вы и сами можете понять, до чего же это выбивает из колеи: очутиться в двух шагах от того, чтобы превратить Вселенную в бесформенную груду хаотичных обломков, но в последний миг быть спасенным своевременным вмешательством Провидения. Кроме того, я подумываю сочинить монографию насчет Крузо — небольшую безделицу о благом влиянии, каковое оказывает на человека добротно сработанная расческа из черепашьего панциря. Сколь бы отчаянной ни выглядела ситуация с забытым набором умывальных принадлежностей, она вызвала во мне живейший интерес к этому вопросу. Как ни крути, а цивилизация и здесь зарекомендовала себя с наилучшей стороны.
ГЛАЗ ИДОЛА[27]
Не стану утверждать, будто описываемое приключение стало ярчайшим из всех похождений профессора Лэнгдона Сент-Ива и его верного слуги Хасбро (по возвращении с войны известного как «полковник Хасбро»), но оно определенно относится к самым поразительным и невероятным. Вдумайтесь: лично я знаю профессора как человека редкой и исключительной честности. Признайся мне Сент-Ив, что на основании сделанных им научных открытий сила гравитации исчезнет сегодня ровно в четыре часа и всем нам не останется ничего иного, кроме как, выражаясь слогом Стивенсона, «дружно к звездам воспарить», я бы тотчас упаковал саквояж, телефонировал бы душеприказчику и в 15 часов 59 минут встал прямо посреди Джермин-стрит, чтобы, отлетая, не треснуться затылком о перекрытия. Тем не менее даже я заколебался бы, взглянул бы косо и, возможно, дерзнул бы замерить уровень содержимого в бутылках профессорского буфета, отважься Сент-Ив посвятить меня в детали странного происшествия, имевшего место в Клубе исследователей минувшим апрелем — вернее, в третий четверг месяца. На первый взгляд, вся история невозможна, и я первый готов с этим согласиться.
Но я присутствовал при этом самолично. И, как уже сказано, случившееся на моих глазах куда невообразимее и причудливее, чем события, лет за двадцать до того приведшие механизмы судьбы и тайны в необратимое движение.
Итак, тот самый четверг, проведенный нами в клубе, как нарочно выдался неистовым и дождливым. Март не намеревался убраться прочь, подобно послушной овечке, нет, он рвал и метал, нагонял тучи и холодными ветрами пытался отсрочить приближение апрельского тепла. Мы, то бишь профессор Сент-Ив, полковник Хасбро, Табби Фробишер, Джон Пристли (не писатель, а путешественник, исследователь Африки и искатель приключений) и я сам, Джек Оулсби, мирно отдыхали после обильной трапезы в Клубе исследователей, что напротив лондонского Планетариума. За оконными рамами вовсю завывал ветер, и косые струи дождя наперегонки спешили к земле, то стихая вдруг, то набрасываясь на стекла с удвоенной силой, буквально шипя в широких серых простынях тумана. Что и говорить, погода явно неподходящая для прогулок, но в любом случае никто из нас, конечно же, не спешил по делам. Я уже тихо предвкушал, как мы сейчас раскурим трубки и сигары, пригубим стаканчик того или иного крепкого напитка и, быть может, подремлем немного в мягких креслах зала отдыха, чтобы перейти затем к поистине первоклассному ужину — телячьей отбивной, допустим, или стейку с грибным пирогом и бутылкой бургундского. Одним словом, наступающий вечер сулил одни удовольствия.
И вот мы смакуем портвейн и, плотно набив чашечки трубок, наблюдаем за прихотливо клубящимися струйками ароматного дыма, с тихим удовлетворением сетуя на непогоду. В подобных условиях, согласитесь, хороший ливень приходится как нельзя кстати. Припоминаю даже, как Табби Фробишер (стоит заметить, что годы, проведенные в австралийском буше, наделили его богатейшим опытом) подозвал нас к окну, чтобы вместе посмеяться над каким-то нищим, еле волочащим ноги безумцем, который съежился внизу, подняв над собою остатки зонта — весьма недурного, вероятно, всего каких-то два или три десятка лет тому назад, но с той поры повидавшего виды и в своем упадке уподобившегося перевернутой ребристой птице с полудюжиной торчащих в стороны тощих кривых лап. Насколько я мог судить, какая-либо ткань на этой вещице вовсе отсутствовала. Однако держался нищий совершенно безупречно, отдам ему должное: сам он, кажется, пребывал в убеждении, будто допотопный зонтик всё еще отлично справляется со своими обязанностями. Хохоча, Фробишер потряс кулачищем и объявил, что этому типу верная дорога на большую сцену. Потом он сказал, что склонен лично сойти вниз и вручить нищему монету в полкроны, но помеху создает дождь, который вмиг вымочит его насквозь.
— В чащобах дикого буша это вовсе не имело бы значения, — вздохнув, покачал головою Фробишер, — но только не в условиях города и цивилизации. Что ж, «когда ты в Риме…»[28]
С тем он позабыл о вымокшем до нитки страдальце на пороге клуба. Все мы про него запамятовали на какое-то время.
— Видал я дожди, рядом с которыми нынешний — лишь пустяк… — хвалился Фробишер, мотая головой. — Право, как по мне, это сущая безделица. Морось, ей-богу. Густой туман…
— Ливень живо напомнил мне о том, как мы схлестнулись с ватагой дикарей в Банджу-Ванги, — заметил Пристли, кивая Сент-Иву. — Уже после того, как вы с Хасбро обратили в бегство свиноликих пришельцев. Отменная была заварушка![29]
Вполне вероятно, что Пристли, всегда предпочитавший помалкивать, не имел намерений пересказывать историю наших приключений на Яве двадцатилетней давности, какими невероятными те бы ни были. Вообще говоря, вы и сами могли прочесть о них в моем отчете, опубликованном на страницах «Стрэнда», пожалуй, где-то с полгода спустя после истории с переполохом у чингфордской башни и угрозой инопланетного вторжения. Но, как я и сказал, Пристли не намеревался лишний раз, как выражаются янки, «поднимать ил со дна» — ему просто хотелось заткнуть Фробишера. Весь вечер мы только и слушали про дикие дебри. Фробишер явно обожал плутать в буше — Австралия, Бразилия, Индия, китайская провинция Гуандун… Во всем мире, куда ни глянь, буш присутствовал в избытке. Россказни о нем — что кость в горле, но, разумеется, никто не был готов признать это вслух. В конце концов, клуб есть клуб, и наш Табби, пусть и глотнувший лишку, был здесь своим парнем.
В общем, я поспешил на выручку к Пристли, едва завидев, как Фробишер наставляет чубук своей трубки на Сент-Ива. Видите ли, чубук этой трубки каким-то поразительным образом безотказно предрекал новые залпы рассказов о вездесущем буше.
— Банджу-Ванги! — вырвалось у меня. — Господи боже…
Готов признать, попытка вышла не особенно убедительной, но мне требовалось время, чтобы обдумать дальнейшие ходы. К тому же мой возглас прозвучал достаточно громко, чтобы сбить Фробишера со следа.