[17], в поте лица полируя и проверяя все вообразимые приборы, один сложнее другого. Надобно было отрегулировать гироскопы и проследить, чтобы каждая из губок увлажнителей отжималась насухо ровно за тридцать восемь секунд — не больше и не меньше, — а не то нам грозило «ступить безвременно Элизия[18] тропою», как выразился бы старина Шекспир. И обрадовать тем самым свиномордов, будь они неладны. В межзвездном странствии любой промах мог стоить жизни экипажу судна, и, коли я собрался стать мичманом на его борту, обрести нужную сноровку было крайне важно.
Ближе к вечеру, когда я немного освоил назначение бесчисленных кнопок, циферблатов и рубильников, мои ноги в чулках задвигались по пробковой палубе корабля уже с каким-то подобием уверенности. Пробка, из которой было сделано огромное днище аппарата, составляла никак не менее половины годичной добычи всей Испании. Видимо, этот материал считался ключевым фактором веса и плавучести — двух важнейших нивелиров в путешествиях по воздуху, равно как и на воде. Каменные лодки, по меткому замечанию профессора, долго не плавают. Полдень между тем давно миновал, и я остался наедине с легким чувством голода: мне сперва предстояло задраить люки, а уж потом заглянуть в усадьбу за куском мясного пирога и пинтой темного. Минуло с полчаса после того, как профессор заодно с Хасбро первыми удалились перекусить. Забравшись на узкую железную площадку (думаю, будет уместно уподобить ее морским шканцам), я бросил случайный взгляд за окно башни и приметил на лужайке подозрительного незнакомца. Этот хорошо упитанный субъект медленно приближался к башне, скрытый от взглядов со стороны имения самими ее стенами.
У меня сразу возникло неприятное чувство, будто мы уже встречались с этим малым; еще бы, ведь он был точной копией твари, павшей от пули Хасбро прошлой ночью. Может, брат-близнец? Ведь вчерашнего типа уже наверняка успели, так скажем, разобрать на составные части. Этот же, подобно прочим своим сотоварищам, обладал зловеще вздернутым рыльцем и маленькими глазками и крался на цыпочках, будто по горячим пескам пустыни. Облачен он был в кожаные шорты, словно пародийно изображая немца, и опирался при этом на бамбуковую тросточку — так, будто эта нелепая палочка могла придать ему флер благопристойного джентльмена на прогулке. Голову венчала огромная шляпа из тех, что в просторечии именуют «пома», с округлой тульей и задранными полями. Из-под каковых тянулись струйки дыма, шедшего, казалось, из ушей незваного гостя.
Через окно башни я и выкрикнул, блеснув остроумием:
— Это что еще за маскарад?
Явившаяся неведомо откуда насмешка заставила свинорыла подскочить и нервно заозираться по сторонам с видом застигнутого с поличным воришки. Так и не определив шутника, он поспешил стянуть с себя шляпу, из дымящего нутра которой извлек шипящую черную бомбу размером с пушечное ядро в дюжину фунтов весом. Даже на ярком солнце можно было разглядеть тлеющий фитиль. И вот, запустив бомбой в башню, этот несуразный франт развернулся и, потешно семеня, кинулся бежать в сторону Эппингского леса. Стоит признать, глазомер у метателя был изрядным, ибо плюющий искрами черный шар вмиг пробил одно из нижних окон и покатился по полу.
— Черт подери, до чего же некстати… — бормотал я, гремя ступенями. Вынужден сознаться, что, даже спускаясь, я воображал сулившую спасение распахнутую дверь башни, но глубоко в человеческой натуре сидит нечто, на дух не переносящее бомбы и взрывы. Это нечто и подтолкнуло меня постараться затушить фитиль, поставив всё на одну карту. В два прыжка, уподобившись игривому козленку, я сгреб с пола эту штуку и едва не посрамил Эола[19]и всех его сородичей, раздувая щеки в тщетной попытке затушить огонек. Увы, фитиль продолжал тлеть, невзирая на мои старания. Могу только вообразить, каким круглым идиотом я выглядел со стороны, танцуя на носочках и перекидывая бомбу из руки в руку, точно горячую картофелину; где-то посреди танца я заслышал чей-то крик: «Бросайте, сэр! За порог ее!» И, не раздумывая больше, именно это и проделал — швырнул снаряд в открытую настежь дверь, подальше на лужайку, где тот покатился, как при игре в кегли, под заросший травою уклон в сторону леса, подскакивая и вращаясь всё быстрее. Точнехонько туда, где укрылся принесший его свинорыл.
Хасбро ступил под свод башни.
— Вы не пострадали, сэр? — осведомился он.
— Ничуть, — сказал я, хотя, по правде говоря, кончики моих пальцев слегка саднили после безуспешных стараний погасить упрямый фитиль.
— В таком случае поспешим на верхние ярусы, сэр, и воспользуемся преимуществом обзора.
Подъем не отнял много времени, и мы успели высунуться из бойницы балкона на втором этаже, когда со стороны леса мощно громыхнуло и ближайшие кусты заволок черный дым, в котором металось веселое рыжее пламя. На лужайку дождем посыпались ветки, листья и комья грязи, оставив в воздухе над лесной опушкой взметнувшуюся пыль, отдельные клочья дыма и шляпу свинорыла: та еще долго кувыркалась в вышине, прежде чем атмосферный вихрь не иссяк, отправив ее в последний путь к земле.
Мы подождали, приглядываясь, не шевельнется ли что вдалеке, но под медленно оседающей пылью не было вовсе никакого движения. На веранде возник и помахал нам рукой Сент-Ив; мы с Хасбро спустились, чтобы присоединиться к нему на лужайке.
— До чего же глупые они, пришельцы эти! — обронил я, когда мы втроем приближались к лесным зарослям.
— Сметливость их определенно невелика, — согласился профессор. — Будь их взрывные устройства в равной степени ущербны, эти существа предстали бы в почти забавном свете.
— Молодчик с бомбой — вылитый двойник вчерашнего мертвеца. Точь-в-точь. Отчего же все они так похожи на хрюшек?
— Было замечено, — подал голос Хасбро, — что на взгляд азиатского джентльмена черты всех европейцев с белой кожей кажутся почти неотличимыми. Здесь имеет место подобный эффект, я полагаю.
— Тем более, — кивнул я, — что эти типы вообще не земляне.
— Ничуть не выходит за рамки допустимого, сэр.
— Выходит, мы столкнулись с целой расой свиноподобных людей?
— Похоже на то, — согласился со мною профессор. — Свинорылы во всех отношениях.
Прямо на границе деревьев мы обнаружили в земле небольшую воронку, но никаких признаков пришельца не нашли. Ни оторванных копыт, ни острых ушей, ни маринованных пятачков. Опаленная шляпа лежала на самом дне кратера, как если бы бежавший свиноморд в спешке обронил ее.
— Что-то мне подсказывает, — задумчиво произнес Сент-Ив, — что у этих пришельцев устроено нечто вроде базы прямо здесь, в Эппингском лесу. Где-то в чащобе спрятано, вероятно, и их космическое судно.
— Давайте выкурим мерзавцев, — предложил я. — Выгоним-ка их из норы, словно семейку горностаев. Судя по всему, умом они не блещут.
— Скорее, рассудительностью, — помотал головой профессор. — Всё равно что иметь дело с дюжиной сбежавших постояльцев лечебницы Чигвелл-Хэтч. Они полностью непредсказуемы.
— Тут вы правы, — признал я. Недавно одержанная победа, однако, распалила меня, настроив на атакующие действия. — Но нельзя же попросту сидеть сложа руки, позволяя этим психам вторгаться в наш дом и метать бомбы, куда и когда им захочется. В конце концов, тут их могут прятаться десятки.
— Позвольте не согласиться, сэр, — прервал меня Хасбро. — Будь их тут десятки, они с легкостью взяли бы верх. Люди-свиньи осторожничают, сдается мне, именно потому, что их можно пересчитать по пальцам одной руки.
— Вот именно, — подтвердил Сент-Ив. — И выходит, нам нечего опасаться той горстки, что прячется в этом лесу, пока мы сохраняем бдительность. Кажется, Аддисон говорил когда-то о необходимости перепрыгивать через отдельных врагов ради атаки на целую вражескую армию, и в этих словах, вообще говоря, есть свой резон. Когда начинает протекать крыша, мало просто подставить ведро под протечкой. Нужно вылезти наружу и заткнуть чем-нибудь дыру, если вы улавливаете мою мысль.
Я подтвердил, что улавливаю, и мы оставили Хасбро на посту, снабдив его слоновьим карабином и медным колокольчиком, наказав звонить, если понадобится вызвать подкрепление. Мы же с профессором вернулись в его усадьбу. На закате нам предстояло отплыть, или, точнее выражаясь, взмыть в небо, и остаток вечера мы провели, загружая в космическое судно припасы и заканчивая остальные дела. Когда я поднял ящик с наполненными водой банками, на глаза мне попалась рукопись Бёрдлипа, и я осознал, что кактусы и бегонии по-прежнему хранят свою загадку. Я поднял стопку исписанных листов и покачал ею на виду у Сент-Ива.
— Насчет трактата… — начал было я, но профессор обезоружил меня, весело усмехнувшись.
— Ну как же! — сказал он. — Отвлекающий маневр.
— Точно, — кивнул я. — Но зачем? Ради чего было подсовывать свинорылам никчемную книжку?
— Рукопись Бёрдлипа, мой дорогой Оулсби, повествует об определенных растениях — бегониях, если угодно, — с гигантскими стволами, которые поспорят с земными деревьями своим обхватом. Если верить Бёрдлипу и Кракену, эти стволы слегка мерцали и были окружены особым свечением, настоящей темной аурой, которая напомнила двум ученым о непроглядной черноте той самой дыры, сквозь которую они и попали в эту чуждую нам вселенную. Сами же бегонии, как им показалось, были растениями-паразитами и липли к стволам грандиозных мандариновых деревьев, о которых мне уже приходилось упоминать.
— Грандиозных, говорите?
— Не то слово. Ничем не уступающих старейшим экземплярам норвежской ольхи, которую, нет смысла пояснять, считают самым крупным деревом на всем земном шаре, хоть ее древесина и пригодна разве что на растопку или как материал для изготовления носовых украшений кораблей. Но известно ли тебе, в чем подвох?
— Стыжусь признаться, что нет.
— Мандарины с такой скоростью проклевывались и росли на этих деревьях, как…