– Как ты можешь так говорить? – возмутился Кьюджел. – Почему ты ко мне придираешься? Я ношу кости – ну и что? Или мне нужно было бросить свою собственность в Скамандер, прежде чем приниматься за игру? Ты унижаешь мою репутацию.
– Что мне до этого? – возразил Лодермюльх. – Я хочу вернуть свои деньги.
– Невозможно, – ответил Кьюджел. – Несмотря на всю твою болтовню, ты ничего не доказал.
– Доказательства? – взревел Лодермюльх. – А разве нужны ещё доказательства? Посмотрите на эти кости, на одних одинаковые обозначения на трех сторонах, другие катятся с большим усилием, потому что отяжелены с одного конца.
– Всего лишь любопытные редкости, – объяснил Кьюджел. Он указал на колдуна Войонда, который внимательно слушал. – Вот человек с острым глазом и умом; спроси у него, видел ли он какие-нибудь незаконные действия.
– Ничего не видел, – объявил Войонд. – По моему мнению, Лодермюльх поторопился со своими обвинениями.
Гарстанг, слушавший спор, вышел вперёд. Он заговорил голосом, одновременно рассудительным и умиротворяющим:
– В такой группе, как наша, очень важно взаимное доверие, мы ведь все гилфигиты. Не может быть и речи о злобе и обмане. Разумеется, друг Лодермюльх, ты неправильно оценил действия нашего друга Кьюджела.
Лодермюльх хрипло рассмеялся.
– Если такое поведение отличает особо набожных, я рад, что не отношусь к таким! – С этими словами он отошёл в угол плота, сел и с отвращением и злобой посмотрел на Кьюджела.
Гарстанг расстроенно покачал головой.
– Боюсь, Лодермюльх чувствует себя оскорблённым. Вероятно, Кьюджел, чтобы восстановить дружеские отношения между вами, ты вернёшь золото…
Кьюджел резко отказался.
– Это вопрос принципа. Лодермюльх покусился на самое ценное моё достояние – на мою честь.
– Такое отношение похвально, – сказал Гарстанг, – а Лодермюльх повёл себя бестактно. Но ради дружбы… нет? Ну, что ж, не могу спорить. Гм. Всегда возникают неприятности. – Качая головой, он удалился.
Кьюджел собрал свой выигрыш, подобрал кости, которые Лодермюльх вытряс у него из рукава.
– Неприятный инцидент, – сказал он Войонду. – Деревенщина, этот Лодермюльх! Всех оскорбил; все прекратили игру.
– Вероятно, потому, что к тебе перешли все деньги, – предположил Войонд.
Кьюджел с удивлённым видом рассматривал свой выигрыш.
– Никогда не думал, что выиграю так много! Может, примешь часть суммы, чтобы мне было легче нести?
Войонд согласился, и деньги перешли из рук в руки.
Вскоре после этого, когда плот спокойно плыл по реке, солнце тревожно вздрогнуло. Пурпурная плёнка, похожая на тусклое пятно, возникла на его поверхности, потом исчезла. Некоторые пилигримы в тревоге и страхе с криками забегали по плоту.
– Солнце темнеет! Готовьтесь к холоду!
Гарстанг, однако, успокаивающе поднял руки.
– Успокойтесь все! Дрожь прошла, солнце прежнее!
– Подумайте! – с жаром сказал Субукул. – Неужели Гилфиг позволит совершиться катастрофе как раз в то время, как мы плывём на поклонение Чёрному Обелиску?
Все успокоились, хотя каждый по-своему интерпретировал это событие. Смотритель Витц увидел в этом аналогию с временным отказом зрения; проходит, когда несколько раз мигнёшь. Войонд объявил:
– Если мы благополучно доберёмся до Эрзы Дамат, я обещаю следующие четыре года посвятить планам восстановления прежней силы солнца! – Лодермюльх мрачно заметил, что ему все равно: пусть солнце темнеет и пилигримы ощупью добираются на Светлый обряд.
Но солнце светило, как и прежде. Плот спокойно плыл по великому Скамандеру; берега стали такими низкими и лишёнными растительности, что казались тёмными линиями на горизонте. День прошёл, и солнце, казалось, опускается прямо в реку, испуская темно-багровый свет, который постепенно тускнел и темнел по мере исчезновения солнца.
В сумерках разожгли костёр, вокруг него собрались пилигримы и поужинали. Говорили о потемнении солнца, много было рассуждений эсхатологического характера. Субукул считал, что вся ответственность за жизнь, смерть и будущее принадлежит Гилфигу. Хакст, однако, заявил, что чувствовал бы себя спокойнее, если бы Гилфиг прежде проявлял больше искусства в управлении делами мира. На какое-то время разговор стал оживлённее. Субукул обвинил Хакста в поверхностности, а Хакст использовал такие слова, как «слепая вера» и «унижение». Гарстанг вмешался, заявив, что никому не известны все факты и что Светлый обряд у Чёрного Обелиска может прояснить вопрос.
На следующее утро впереди заметили большую плотину – ряд прочных столбов перегораживал реку и не давал плыть дальше. В одном месте был проход, но его перекрывала тяжёлая железная цепь. Пилигримы подвели плот к этому проходу и бросили камень, который служил им якорем. Из расположенной поблизости хижины появился фанатик, тощий, длинноволосый, в изорванной чёрной одежде; он размахивал железным посохом. С плотины он угрожающе посмотрел на пилигримов.
– Возвращайтесь! – закричал он. – Проход по реке в моей власти: я никому не позволяю пройти!
Вперёд выступил Гарстанг.
– Прошу о снисходительности! Мы пилигримы, направляемся на Светлый обряд в Эрзу Дамат. Если необходимо, мы заплатим за право прохода, хотя надеемся на твоё великодушие.
Фанатик хрипло рассмеялся и взмахнул своим железным посохом.
– Мою плату нельзя уменьшить! Я требую жизни самого злого в вашем обществе, и вы все должны продемонстрировать свои достоинства! – Расставив ноги, в развевающемся на ветру плаще, он сверху вниз смотрел на плот.
Пилигримы забеспокоились, украдкой поглядывали друг на друга. Поднялся ропот, превратившийся в конце концов в смесь заявлений и требований. Громче всех слышался скрипучий голос Гасмайра:
– Я не могу быть самым злым! Жизнь моя полна милосердия и аскетизма, и во время игры я не участвовал в этом низком развлечении.
Другой голос:
– Я ещё более добродетелен, я питаюсь только сухими бобами, чтобы не отнимать ни у кого жизнь.
Третий:
– Я ещё более благочестив, я ем только кожуру от бобов и упавшую с деревьев кору, чтобы не уничтожать даже растительную жизнь.
Ещё один:
– Мой желудок отказывается принимать овощи, но я провозглашаю те же благородные идеи и позволяю только мясу погибших животных касаться своих губ.
Ещё:
– Я однажды переплыл огненное озеро, чтобы известить старуху о том, что злодеяние, которого она опасалось, не произошло.
Кьюджел заявил:
– Моя жизнь – беспрестанное унижение, и я неколебим в своём служении справедливости и равновесию, хотя это причиняет мне жестокую боль.
Войонд был менее решителен:
– Я колдун, правда, но своим искусством я способствую коренному улучшению общественных нравов.
Наступила очередь Гарстанга.
– Моя добродетель исключительна, она получена путём изучения мудрости прошедших столетий. Я не могу не быть добродетельным. Обычные мотивы, движущие человеком, для меня не существуют.
Наконец высказались все, кроме Лодермюльха, который стоял в стороне с угрюмым выражением лица. Войонд указал на него пальцем.
– Говори, Лодермюльх! Докажи свою добродетель, или будешь признан самым злым, что будет означать конец твоей жизни!
Лодермюльх рассмеялся. Он большим прыжком поднялся на плотину. Тут он выхватил меч и угрожал им фанатику.
– Мы оба злые, ты и я, раз ты ставишь такое нелепое условие. Опусти цепь или встречай мой меч!
Фанатик развёл руками.
– Моё условие выполнено; ты, Лодермюльх, продемонстрировал свою добродетель. Плот может проплыть. Вдобавок, поскольку ты обнажил меч в защиту чести, я даю тебе эту мазь; если потрёшь ею лезвие, оно разрежет железо и камень легко, как масло. А теперь в путь, и пусть благоприятным для вас будет Светлый обряд!
Лодермюльх принял мазь и вернулся на плот. Цепь опустили, и плот без препятствий проплыл мимо плотины.
Гарстанг осторожно похвалил поведение Лодермюльха. Но добавил:
– На этот раз импульсивное, нарушающее все порядки действие привело к хорошему концу. Но если в будущем возникнут аналогичные обстоятельства, лучше бы сначала посоветоваться с остальными, доказавшими свою набожность и мудрость: со мной, с Войондом, с Субукулом.
Лодермюльх равнодушно ответил:
– Как хочешь, если только это не приведёт к задержкам и неприятностям для меня. – И Гарстанг вынужден был удовлетвориться этим.
Остальные пилигримы с неудовольствием поглядывали на Лодермюльха и не поддерживали с ним общения, так что Лодермюльх сидел в одиночестве в передней части плота.
Наступил полдень, вечер, ночь; когда пришло утро, оказалось, что Лодермюльх исчез.
Все были удивлены. Гарстанг начал расспросы, но никто не смог пролить свет на эту загадку, и не было согласия относительно того, что означает его исчезновение.
Как ни странно, исчезновение непопулярного Лодермюльха не помогло восстановить первоначальную бодрую и товарищескую атмосферу в группе. Отныне каждый пилигрим предпочитал сидеть в одиночестве, бросая мрачные взгляды направо и налево; игр больше не было, не было философских дискуссий, и объявление Гарстанга, что до Эрзы Дамат остался только день пути, не вызвало энтузиазма.
ЭРЗА ДАМАТ
В последнюю ночь перед прибытием на борту плота воцарилось подобие прежнего товарищества. Смотритель Витц исполнил несколько вокальных упражнений, а Кьюджел показал па танца с высоким подбрасыванием ног, который исполняют ловцы омаров в Каучике, где прошла его юность. Войонд, в свою очередь, произвёл несколько простых метаморфоз, а потом показал небольшое серебряное кольцо. Он подозвал Хакста.
– Коснись языком, потом прижми кольцо ко лбу и посмотри вокруг
– Я вижу процессию! – воскликнул Хакст. – Мимо идут мужчины и женщины, их сотни, тысячи! Впереди мои отец и мать, затем дедушки и бабушки… но кто остальные?
– Твои предки, – объявил Войонд, – каждый в характерном для его времени костюме, вплоть до первобытного гомункула, от которого произошли мы все. – Он спрятал кольцо и достал из мешка тусклый сине-зелёный камень.