Сметанин посмотрел на Матвея — тот отрицательно покачал головой.
— Спасибо, больше ничего, — сказал Сметанин.
Официант откланялся и ушел.
Сметанин взял со стола сигареты, достал одну, вставил в рот и прикурил от золотой зажигалки. Потом небрежно махнул рукой, отгоняя от лица дым, и сказал:
— Итак, Алмаз Рафикович, я вас слушаю.
— Задействовать в этом деле девочек-шахидок я больше не хочу, — сказал Матвей. — Это слишком рискованно. Нам еще повезло, что нервы у Асет сдали не в ресторане, а на улице, и мы смогли быстро ее убрать…
— Простите, Асет — это та самая шахидка? — уточнил Сметанин.
Матвей кивнул:
— Да. Если бы девчонка прокололась в ресторане, Треплев обо всем бы догадался. И тогда мы не смогли бы подобраться к нему даже на пушечный выстрел.
— Что ж, вы правы. — Сметанин выпустил облачко табачного дыма и нахмурился. — Но что вы предлагаете? Не забывайте, что все должно выглядеть как террористический акт.
— Разумеется, — кивнул Матвей. — Мой план прост. Несколько моих парней в камуфляжной форме и черных масках захватят ресторан в тот момент, когда в нем будет сидеть Треплев. Они выдвинут политические требования и начнут расстреливать по одному заложнику каждые… м-м… двадцать минут. Первым расстрелянным заложником будет случайный человек. Вторым — Треп-лев. Органы и журналисты сочтут это роковым стечением обстоятельств. Даже если кто-то что-то заподозрит — ничего невозможно будет доказать.
Сметанин взглянул на Матвея в лукавый прищур:
— А вы все-таки циник, Алмаз Рафикович. Циник, несмотря на всю вашу пресловутую религиозность. Каким же образом ваши люди уйдут? Ведь ресторан будет окружен спецназом.
Матвей усмехнулся:
— Это моя забота. Вы знаете, что моим людям всегда удавалось уйти. До сих пор никто из них не попался.
— Кроме Муслиева, — напомнил Сметанин.
Матвей покачал головой:
— Он не мой человек. Был бы моим — сидел бы сейчас за этим столом и обсуждал очередную операцию. Впрочем, он был слишком продажным, чтобы работать в моей команде.
Сметанин задумчиво выпятил нижнюю губу и потеребил ее пальцами:
— Гм… План неплохой, но уж слишком рискованный… Вы справитесь своими силами или обратитесь за помощью к Бариеву?
— Бариев в доле, — сказал Матвей. — Я попрошу его прислать мне пару-тройку надежных бойцов. К тому же мне нужны люди, которые не засвечены в Москве. На случай, если кого-то из них убьют и попытаются выяснить личность.
— Это правильно, — кивнул Сметанин. — Спецслужбы не должны найти никаких концов. Вернее, они должны найти один конец, и конец этот должен вывести их на «кавказский след».
Матвей недовольно поморщился:
— Я надеюсь, что до этого не дойдет. Я ценю своих людей и умею их беречь.
— Ну а умеете, так вам и карты в руки. Когда вы намерены провести операцию?
— А сколько осталось до следующего посещения ресторана Треплевым?
— Три дня, — ответил Сметанин. — Если он не изменит своим привычкам, то это будет во вторник. А потом — в пятницу.
— Значит, во вторник, — сказал Матвей. — А если нет — тогда в пятницу.
— Это было бы неплохо, — кивнул Сметанин. Он посмотрел на Лобова, уплетающего жареную свинину. — Ну а ты, Иван? Ты тоже будешь в отряде?
Лобов оторвался от еды и вопросительно посмотрел на Матвея.
— Конечно, будет, — ответил за него Матвей. — Иван — один из лучших моих людей. Он стоит десятка бойцов.
— Ну если Иван будет в отряде, то я спокоен! — засмеялся Сметанин. Он посмотрел на часы и развел руки в извиняющемся жесте: — Ну-с, мне пора. Приятно было познакомиться, Алмаз Рафикович. Надеюсь, мы сможем быть друг другу полезны и в будущем.
На этот раз рукопожатие олигарха было намного крепче и приветливей.
Сметанин встал, бросил на стол пару пятисоток, и, махнув рукой, направился к выходу. Двое дюжих парней поднялись из-за соседнего столика и пошли за ним. Третий, такой же крепкий, как и первые два, шел впереди Сметанина.
— Ничего у него охрана, — заметил Лобов, вытирая салфеткой жирный рот.
— Да уж, — согласился Матвей.
Лобов откинулся на спинку стула и рыгнул.
— Слушай, — вальяжно сказал он, — а ты здорово играл. И голос так похож. Ты точно не хочешь подумать о карьере артиста? Я бы мог стать твоим менеджером. У меня обширные связи в шоу-бизнесе.
— В ближайшие несколько лет у тебя будут связи совсем иного рода, — ответил Матвей.
Лобов сдвинул брови и тяжко вздохнул:
— Это верно. Но надеюсь, вы, ребята, не забудете, какую услугу я оказал вам сегодня?
— Думаю, нет, — устало ответил Матвей. — Ладно, пошли. Нам пора.
— А что, операция и правда состоится? — с любопытством спросил Лобов.
— А это уже не твое дело, — отрезал Матвей. — Поднимайся. Тебя уже заждались новые друзья.
— Где? — удивился Лобов.
— Как — где? — Матвей мило улыбнулся. — В камере.
Глава девятаяФИНАЛ ШОУ
1
— Молодец! — похвалил Матвея Витя Солонин, прослушав запись его разговора с олигархом.
— Я рад, что не разочаровался в тебе! — поддакнул Солонину Миша Камельков. — Слушай, Палкин, ты был мне кровным врагом, но отныне будешь кровным братом.
— Да пошел ты, — скривился Матвей. — Лучше сделай кофейку, дармоед.
Камельков улыбнулся:
— А это уже сам, сам.
— Вот так всегда, — проворчал Матвей. — Пашешь, пашешь, а в ответ только «спасибо», и ничего сверху.
Поремский подошел к чайнику и нажал на кнопку.
— Видишь? — с усмешкой сказал он Матвею. — Не все так плохо. Кстати, не расслабляйся. У тебя впереди еще один разговор.
— С Бариевым?
— Угу.
Матвей глянул на часы:
— Через полчаса, да? Он ведь должен выйти на связь в семь тридцать?
— Угу, — кивнул Поремский. — Пока попей кофе. Да и сними ты эту гадость. — Он показал на бородку и парик.
Матвей покачал головой:
— Пока не буду. Хочу разыграть своих в театре.
— Ой смотри, — предостерегающе сказал Поремс-кий, — заметут тебя с такой рожей на улице, а у тебя и паспорта под эту вывеску нет. Будешь потом доказывать ментам, что ты не верблюд, а артист разговорного жанра.
— Ничего, отобьемся.
Вода в чайнике вскипела. Поремский сурово посмотрел на Камелькова, тот вздохнул и пошел к столу делать всем кофе.
— Инструкции помнишь? — обратился Поремский к Матвею.
Тот снисходительно улыбнулся:
— Владимир Дмитриевич, у меня ведь профессиональная память. Бывало, я за один вечер зазубривал наизусть десятистраничные тексты. Как-нибудь справлюсь.
— Я смотрю, ты уже вошел во вкус, — заметил Поремский. — Это хорошо. Но особо не увлекайся. Утром ты беседовал с Мусой, а Муса — это так, шестерка, проводник. Бариев — дело другое. Они с Алмазом Рафиковичем — старые знакомые и хорошие приятели. Если он спросит тАбя о чем-то, чего ты не знаешь, мы устроим тебе помехи. Если будешь затрудняться с репликой или ответом, подай знак — мы тоже подпустим в трубку шорохов.
— Не волнуйтесь, Владимир Дмитриевич, я его манеру изучил. Вон даже Лобов сказал, что похоже.
— Будем надеяться.
Поремский нахмурился и взъерошил ладонью светлые волосы.
— Господа! — окликнул коллег Камельков. — Кушать подано! Садитесь жрать, пожалуйста.
На столике перед ним стояли четыре чашки с дымящимся кофе. В вазочке лежали конфеты и оставшиеся утренние булочки.
2
Султан Бариев сидел за складным походным столом с кружкой чаю в руке. Глаза его мрачно поблескивали. Час назад он беседовал по телефону с Нигматзяновым. Голос старого приятеля показался ему странным и неуверенным. К тому же связь была плохая, то и дело в разговор вмешивались какие-то непонятные шумы и помехи. Да и операция, которую замыслил Алмаз, не вызвала у Бариева большого восторга. Алмаз уверял, что знает отходные пути, однако Бариев сильно в этом сомневался. Не то чтобы он не доверял Нигматзянову, просто для подготовки такой операции требовалось много времени, и Алмаз, так же как и Бариев, прекрасно это знал. Он никогда не отличался поспешностью и всегда жалел своих людей. А тут готов был бросить их в самое пекло без раздумий и разговоров.
Новость о том, что Асет не справилась с заданием, тоже изумила Бариева. У девчонки был стержень, у нее были принципы и упрямство, чего не хватало многим мужчинам-бойцам. Даже если бы она испугалась или передумала спасать брата, она бы все равно довела дело до конца. Она бы гнала от себя прочь все сомнения и дурные мысли. Бариев знал таких девочек. Асет была умнее других, однако ум в сочетании с упрямством и принципами давал поразительный результат. Там, где глупая фанатка впадает в истерику и отступает, умная и принципиальная идет до конца. Даже если она начала сомневаться в правильности своих принципов — она не остановится, а, наоборот, прибавит шагу, чтобы все поскорее закончилось.
С такими мыслями сидел Бариев, когда в палатку вошел Сулейман. Бариев поднял на него мрачный взгляд и заставил себя улыбнуться:
— А, Сулейман. Заходи, заходи. Ну, как идут дела?
— Нормально, — ответил Сулейман, присаживаясь на стул.
— Чаю хочешь?
— Нет, я уже пил.
Бариев некоторое время молчал, не в силах расстаться с мучившими его мыслями и сомнениями. Потом тряхнул головой, отхлебнул чаю, посмотрел на Сулеймана и спросил:
— Ты, наверное, хочешь знать, как справилась с заданием Асет?
Сулейман промолчал. Он бы и рад был что-нибудь сказать, но не мог, при одной мысли об Асет к горлу Сулеймана подкатывал ком — он боялся заплакать.
Бариев внимательно разглядывал его лицо.
— Ты был очень привязан к этой девочке, да? — спросил Бариев и, не дождавшись ответа, вздохнул: — Я тоже, Сулейман, я тоже. Она мне была почти как дочка. А какие она писала стихи! — Бариев закрыл глаза и покачал головой.
— Она погибла? — тихо спросил Сулейман.
Бариев вновь вздохнул, еще тяжелее прежнего, и удрученно покивал головой: