— Итак! — Генеральская фуражка наконец показывается из-под черных папах. — Я крепил четыре с половиной минуты… — Мрачно сплевывает на землю, задумываясь. — Норма для установки — три!.. — Извлекает из гимнастерки белоснежный платок, вытирая руки. — Три минуты!.. Ни секундой больше!
— Но, ва-а-аше превосходительство… — голос того юнца, кому генерал бросал клин. Подхожу чуть ближе — точно, тот самый. Скептически качает головой, не веря.
— Отставить разговоры!.. Каждая лишняя секунда, запомни это, как «Отче наш»… — Мищенко подходит в упор к зарвавшемуся юнцу, одергивая на том башлык. — Жизнь твоя, дурень, да твоих товарищей!..
Кто-то из задних молча отвешивает увесистый подзатыльник выскочке. Папаха слетает наземь…
— Разошлись!.. Отойти на сорок сажен от путей… Тарасюк, бери лошадь — скачи к паровозу. Скажешь, как договаривались: толкнуть вагоны, чуть разогнать… Машинисту сразу встать. И не дальше того сарая! — указывает на ветхое строение. — Шустрей, шустрей, родимый! — подгоняет генерал чуть ошалевшего ефрейтора.
Когда тот пробегает мимо, тяжко дыша, я с удивлением замечаю на груди серебряный крест… Похоже, все они тут… Бывалые! Даже тормоз-Тарасюк.
Долгий басовитый звук гудка возвещает о том, что второй за день эксперимент по внедрению диверсионного оружия будущего начался. Видно, как паровоз медленно подходит к платформам, чуть подталкивая их, и те нехотя сдвигаются с места… Вот они уже довольно резво катят с небольшого уклона, зримо набирая скорость, подкатывают к обозначенному сараю, проезжая его…
Что-то явно идет не так, и разговоры вокруг мгновенно смолкают. Проехав сарай, паровоз не тормозит, как должен, отделившись от толкаемого груза, а словно привязанный к нему, продолжает нестись вместе с ним к роковой точке.
Протяжный гудок…
Мелькает знакомая белая гимнастерка, раздается истеричное лошадиное ржание…
— Ваше превосходительство, куда?!. — Кто-то из казаков опрометью бежит к лошадям. — Убьетесь!.. Хлопцы, скорей за йенералом!..
Пришпоривая лошадь и обдавая все вокруг брызгами грязи, Мищенко в одиночестве скачет вдоль полотна навстречу неумолимо набирающему ход поезду. Вдогонку, метрах в двадцати позади, низко пригнувшись, несутся трое казаков. Видно, как от задней части состава отделяется человек, падая и катясь по насыпи. Поравнявшись с паровозом, генерал резко осаживает коня, разворачивая его вслед, что-то отчаянно крича в кабину.
— …гай! Прыгай, те грю, с-сучий потрох!.. — доносится сквозь стук колес. — Убью!..
Из задней надстройки появляется человеческая фигурка, маша в ответ рукой и что-то крича в ответ…
Разогнавшийся поезд уже в паре сотен метров от клина, казаки, проскочив генерала и остановившись, лишь бессильно наблюдают за происходящим, не в силах что-либо предпринять.
Поравнявшись с фигурой машиниста, Мищенко уверенно хватает того за ворот и в последнее мгновение с силой сдергивает вниз, перекидывая бедолагу через седло. Пригнувшись к лошадиной шее, резко осаживает скакуна.
В следующую секунду состав подбрасывает на дыбы, будто он игрушечный… Страшный скрежет вперемешку с грохотом рвет барабанные перепонки, и мне кажется, что сама земля в этот миг слетела с небесной оси. То, что пару мгновений назад звалось железнодорожными платформами, вмиг превращается в жуткое, усыпанное грязью и песком месиво. Корежась и наползая друг на друга в каком-то невероятном, диком в своей разрушительной природе хаосе…
Последним на препятствие налетает паровоз — словно на фотографии становится видна его верхняя проекция: блестящий от черной краски цилиндрический корпус, прямоугольник основания… Даже круг дымовой трубы сверху отпечатывается в глазах, будто это лишь обыкновенная, повернутая к наблюдателю боком моделька…
Страшный лязг, шипение, грохот от сминающегося под тяжестью удара металла и рвущихся заклепок…
Искореженная груда на земле, только что бывшая небольшим поездом из трех платформ, притягивает, словно магнит. Будто завороженный, я никак не могу оторвать взгляда от этой картины торжества разрушения. С трудом стряхнув наваждение, все же оборачиваюсь: оказывается, зрелище поражает не только меня. Казаки застыли, будто фигуры в музее мадам Тюссо, молча поразевав рты.
— Да уж… — Знакомый, поразительно спокойный для ситуации голос рядом. — А достанется мне от Николая Петровича, ой, как достанется… — Мищенко не торопясь спешивается, беря лошадь под уздцы. — Красота, господин поручик! Браво вашему знакомому! — Генерал прячет в усах довольную улыбку, дружески подмигивая. — Шав?..
— …гулидзе… — механически добавляю я, все еще не придя в себя окончательно.
— Именно, — согласно кивает тот.
Нет, я, конечно, немало повидал в своем времени, да и в этом пришлось хлебнуть лиха… Но чтобы вот так безмятежно улыбаться, лично вытащив на ходу машиниста и сгубив целый паровоз минуту назад… Который, почему-то думается, совсем недешев, и люлей от Линевича будет еще каких… Это дорогого стоит, Павел Иванович! Ты и впрямь легенда, как о тебе пишут историки.
— Наверняка сработает эффективней, если размещать устройство на повороте… Поможет сила инерции… — размышляет вслух Мищенко, теребя седой ус. — Хотя куда уж эффективней, ей-богу… — Оборачиваясь, вдруг резко свистит: — Построиться!.. Шустрей!
Пока пластуны бодро выстраиваются в две шеренги, на ум приходит еще кое-что.
— Еще момент, ваше превосходительство… — вполголоса окликаю я генерала.
— Да?
— После первых двух-трех случаев схода с рельсов поездов, вероятнее всего, японцы начнут пускать перед ними дрезину с солдатами… Возможно, не одну. — Морща лоб, перебираю в памяти все когда-либо прочитанное мной о партизанах в Великую Отечественную.
Мищенко берет меня под руку, отводя чуть в сторону:
— Вот как? Хотя… Это логично… — Глубоко задумывается. — Странно, ведь напрашивается само собой! Я бы так и поступил на их месте… А вы голова, господин поручик! И что предлагаете? — с интересом смотрит он.
Вот почему ты не Рожественский и даже не Линевич, Павел Иванович Мищенко? Отчего несправедливая судьба самых толковых и умных людей всегда оставляет на вторых ролях? Либо торопливо вычеркивает из мейнстрима, как адмирала Макарова или того же Столыпина? Ведь таких гор можно наворотить с вами… Это карма исключительно России, или везде так?..
— Предлагаю довести время на установку клина до кратчайшего минимума, ваше превосходительство, — оглядываюсь я на дымящиеся останки паровоза. — Там, где я… — прикусываю язык. — В общем, мой знакомый устанавливал его за две минуты.
— Шавгулидзе? — вновь улыбается. Кажется, на моей памяти тот впервые произносит эту славную фамилию, не споткнувшись.
— Именно… — отвечаю я его же интонацией, улыбаясь в ответ.
— Так и поступим, господин всезнающий поручик. И откуда только вы… — усмехается в усы. — Ладно, я ведь дал слово командующему. Ну, что ж, будем заниматься, пока не соблюдем эту норму… Вашего знакомого. — Генерал с лицом пофигиста хитро мне подмигивает, разворачиваясь к строю: — Слушай меня внимательно!..
Чего стоит разнос, устроенный Линевичем вечером нам с Мищенко за угробленный паровоз? С топотом, криками и обещаниями разогнать наш с генералом дуэт ко всем чертям? Разве полученного мною недельного жалованья поручика да так называемых «подъемных» за службу в штабе… В размере ста пятидесяти рублей золотом. Да еще одного приятного события, заключающегося в весточке из… Эх, если бы из моего времени! Но — и эта крайне радует!
Подходя к своему купе в мрачнейшем настроении несколько корявой походкой человека, проехавшего на лошади явно больше положенной дилетанту нормы, я слышу оклик:
— Господин поручик Смирнов? Ваше благородие, вы — он?
— Да? — недовольно оборачиваюсь, внутренне удивляясь столь необычному обращению. — Он — самый что ни на есть я!..
Кого еще принесло? Спать хочу!
— Вам письмо, ваше благородие… — Из темноты угла вагона робко возникает унтер-офицерский погон. Вслед за которым является и его обладатель — интеллигентного вида паренек в пенсне, с гигантской сумой через плечо.
— Вот как?.. Мне? — с любопытством разглядываю я большущий конверт в руках солдатика, стараясь скрыть волнение.
Интересно, адмирал Рожественский чего теплого написал? Мол, скучаю и все такое? В голове немедленно формируются читаемые при ночной лампадке строчки: «…И дорогой Вы мой человече, Вячеслав Викторович! С глубочайшим прискорбием сообщаю Вам, что душа моя адмиральская полна тревог и волнений, ибо не совладать нам с поганым японцем без Вас — откровенно никак!.. Посему жду, надеюсь и верю…» Тьфу ты! Ага, дождешься от него… Тогда чье же, интересно?
— От кого? — безмятежно дублирую я вслух свои мысли.
— От кого?.. — Тот переворачивает конверт. Вглядевшись в надпись и вдохнув побольше воздуха, громко начинает: — От Елены Алекс…
Мгновение — и конверт уже в моей руке. Другая же надежно зажимает рот выпучившему глаза бедняге.
Никто не слышал, нет? Вместе с насмерть перепуганным солдатиком я перемещаюсь в темный угол, где тот меня и дожидался. Оглядываюсь по сторонам — вроде поблизости никого…
Отпустив наконец несчастную жертву, подношу указательный палец к губам:
— Угу?..
Два испуганных глаза молча перемещаются вверх-вниз.
Порывшись в кармане, отыскиваю монету покрупней, с силой впихивая в холодеющую ладонь. Да держи ты, господи… Ни при чем ты здесь! Так, жертва случайных обстоятельств… После чего молча выпроваживаю потерявшего дар речи горе-почтальона к выходу.
Две минуты спустя, при тусклом свете светильника, волнуясь как подросток, я наслаждаюсь ровным каллиграфическим почерком и изящнейшим стилем изложения. Это вам не писулька в социальной сети типа: «Привки, как сам?.. Мм… а я тут пиваса надыбала…» Дойдя до последней строчки: «…И храни Вас Господь, Вячеслав Викторович!» — перечитываю еще на раз, лишь после дотягиваясь до выключателя.
Когда через пару дней моя походка приобрела наконец привычные черты, а желание освоить верховую езду оформилось в навязчивую идею, я бодро отправился на штабную конюшню. Где после тщательного осмотра копытных, изображая умный вид и хмуря лоб, выбрал себе спокойную с виду кобылицу в дальнем стойле. Носящую нехарактерное для русской лошади имя Жанна. Впрочем, «выбрал» тут подходит не совсем. Скорее, мне ее банально впарил косящий на один глаз конюх.