Через несколько минут черные накидки скрываются за ближайшей сопкой. Проводив взглядом последнего казака, Мищенко, закурив, прихрамывая отходит в сторону. Одинокое эхо далекого орудийного выстрела почти не нарушает окружающей нас тишины у самой линии фронта.
Вернувшись в Гунчжулин уже за полночь на попутном поезде, я браво, насколько могу после дня, проведенного в седле, вышагиваю к штабному вагону. Впотьмах и в невеселых раздумьях о бренном. А в частности — смогу ли я завтрашним утром встать на свои ноги… Мищенко же со мной обратно не поехал, оставшись в Сыпине.
Окна командного вагона, несмотря на поздний час, ярко освещены — «папаша» Линевич, как украдкой называют его подчиненные, не спит.
Удивительное дело, но доступ к телу главнокомандующего практически открыт. Несмотря на концентрацию русских войск в городке, за те полверсты, что отделяют вокзал от штаба, меня окликает лишь один часовой. Да и то перед самой точкой прибытия.
— Кто идеть?.. — Звук передергивания затвора.
— Поручик Смирнов… — останавливаюсь. — Служу при штабе!..
Мало ли что на уме у товарища. Пальнет ненароком, объясняй потом… С того света.
— Проходьте, ваше благородие…
Вот и весь фейс-контроль. Ей-богу, мало-мальски подготовленному подразделению, вооруженному пусть хоть саперными лопатками, взять штабной поезд штурмом — как два пальца… об асфальт.
Проходя мимо фонарного столба с агитплакатом, уверенно срываю средство пропаганды — для намеченного мною разговора требуются наглядные вещдоки.
— А-а-а, господин поручик… — Линевич радушно подымается из-за стола навстречу. — Ну, как ваше путешествие на линию фронта? А это у вас?.. — Красные от бессонницы глаза останавливаются на рисунке в моих руках. — Оттуда?..
Ага, только за ним и ездил… Самураи уперли ценный трофей, так мы всем мищенковским отрядом гнались по сопкам за хулиганами. При поддержке артиллерии с тачанками… Еле отбили драгоценность!
— Никак нет, ваше превосходительство, это я сию минуту снял здесь, у штабного вагона! — вытягиваясь и пожимая командующему руку, я украдкой оглядываю кабинет. За те несколько дней, что я здесь не был, — поменялось мало что. Разве над столом возник новый портрет: к двум царствующим особам и полководцам добавился отчего-то Петр Первый. С глазами навыкате и усами — в общем, все, как в моем времени. Та же репродукция. Че это, кстати? На реформы потянуло?
— Зачем сняли? — Отступив назад, Линевич подозрительно вглядывается в изображение бородатого казака. Который, что замечаю только сейчас, странным образом напоминает самого генерала. Разве косоворотка отсутствует. На Линевиче.
— Разрешите говорить начистоту, ваше превосходительство?
Генерал кивает в ответ, всем своим видом показывая, что конечно же разрешает.
Ну, раз даешь добро, то и получай всю правду. Без прикрас.
Набираю побольше воздуха в легкие:
— Моральный дух армии крайне низок, что видно даже мне, причем с первого взгляда. Войска утомлены, простой солдат не видит в этой войне никакого смысла… — Хозяин кабинета хочет что-то возразить, но я не даю ему этого сделать, уверенно продолжая: — То, что здесь, у вас, зовется агитацией… — тщательно развернув картинку, кладу перед ним на стол, прижимая массивным пресс-папье, — не лезет ни в какие ворота, Николай Петрович! — Я вновь забываю о субординации, переходя на гражданскую речь. И, не давая тому опомниться, по-свойски плюхаюсь на стул. — Давайте расскажу!
Через пятнадцать минут моего монолога выясняется, сколь далеко ушли средства пропаганды в народных массах за последние сто лет. Стараясь вытащить из памяти все, что помню об агитации, я увлекаюсь настолько, что незаметно начинаю рассуждать современной терминологией, ошарашив старика диковинными выражениями вроде «пипл хавает» и «пиар» — сказался опыт работы в одном из предвыборных штабов. К чести моего слушателя, тот стоически выдерживает вековые изменения языка. Лишь удивленно поигрывая бровями при очередном привете из будущего. На меня лично во время всего этого разговора смотрит подтянутый, воспитанный дворянин давно ушедших времен. От которого так и веет ароматом чего-то благородного и давно забытого… Хотелось бы знать лишь — а чем пахнуло из будущего на него?
— Интересно… — Заложив руки за спину, Линевич несколько раз прохаживается взад-вперед по вагону. — С плакатами, допустим, решим… Самому не нравятся. Завтра пришлю к вам художника, поработаете вместе. А как вам… — подходит к массивному сейфу в углу. Покрутив колесико замка, со скрипом отпирает дверцу. — Вот это, господин поручик? — поочередно выкладывает на стол несколько мятых рисунков.
Приглядываюсь внимательней — мать моя! От отвращения меня невольно передергивает. Первое же изображение являет собой уродливую гротескную гравюру характерного японского исполнения. На которой доблестный солдат Страны восходящего солнца с нескрываемым удовольствием совершает акт мужеложства. Разумеется, с солдатом нашим. Следующие шедевры выглядят поприличней — на них отважные самураи рубят, колют и режут русские войска в самых разнообразных телесных положениях. Завершает выставку восточной живописи колоритный натюрморт: солдат империи душит правой рукой человека, подозрительно напоминающего царствующую особу. В левой же держит за пояс русского мужичка с перекошенным от страха лицом…
— Павел Иванович привез из последнего рейда. — Генерал смущенно улыбается, перебирая рисунки.
— Ваше превосходительство, есть возможность каким-то образом размножить тот, первый плакат? — осеняет меня.
Эх, ксерокс бы сюда… Да промышленный! Да пусть хоть черно-белый!..
— Зачем это? — искренне удивляется тот.
— Ваше превосходительство, это ведь находка! Лучшего и придумать нельзя! — От волнения я забываю о субординации, выхватывая рисунок из-под носа опешившего генерала. — Показать солдатам в окопах да объяснить, где это взяли! Ну? Понимаете?
Лицо Линевича светлеет. Кажется, действительно дошло. Ну, слава богу!
— Решено, даю добро. Отправим в типографию. — Генерал собирает плакаты в кучу, оставляя на столе требуемый. — Говорите, театральные представления прямо на линии фронта? У окопов?
— Именно, ваше превосходительство! Но что крайне важно — не с патриотической и религиозной тематикой… А что-нибудь о том, что солдату близко. Дом, деревня… Незамысловатая, легкая комедия. Кстати… — Глубоко задумываюсь. — Методы психологического давления на противника у вас еще не используются?
— Методы… Чего?.. Какого, не разобрал, давления? — Генерал удивленно останавливается, причем делает это аккурат под ареопагом из портретов, вытаращившись на меня. Таким образом, на меня весьма подозрительно взирает весьма внушительное жюри. Особливо хорошо это выходит у новоиспеченного Петра Алексеевича, который с нововведениями в армии пока не знаком.
— Психологического… — зябко передернув плечами под его взглядом, опускаю глаза. — Доставка листовок, напечатанных на языке врага, в окопы противника. Убедительно доказывающие тому всю ненужность и фатальность этой войны. Разумеется, ненужность для японцев… — уточняю я сей скользкий момент.
— Можете привести пример? Из… — запинается на полуслове.
Да что ж ты будешь делать-то, а?!. Николай Петрович, ты либо верь, что я приплыл к тебе, аки ангел, из будущего… Либо сворачивай всю эту шарманку и действуй сам! Отошли меня обратно к Рожественскому и Куропаткиной да организовывай наступление с миром, самостоятельно. Надоело уже….
Впрочем, сдерживаюсь.
— …Будущего? — все же нахожу в себе силы улыбнуться в ответ. — Легко.
В голове тут же всплывают строки: «…Ахтунг, ахтунг! Доблестные солдаты и командиры Красной армии! Великая Германия ведет победоносное наступление… Уничтожено советских танков — столько-то, самолетов — столько-то…» Немного подправить стилистику, расписать японские потери, преувеличив статистику раза в два… Добавить эскадру, стоящую во Владике, напомнить о ранении адмирала Того… И смело можно забрасывать японцам. За неимением авиации, пользуясь попутным ветром, допустим.
После того как я заканчиваю говорить, генерал еще долго и усердно что-то пишет в тетради, часто обмакивая перо в чернильницу.
— Это не все, ваше превосходительство.
— Что еще? — Линевич подслеповато щурится на свет, отвлекаясь от записей.
— Необходима песня… Хорошая и объединяющая. Вы ее уже знаете наверняка, Николай Петрович. А вот солдаты, массово — вряд ли.
— Что-то готовы предложить? Что за песня?
— Так точно, ваше превосходительство. О подвиге «Варяга». Слышали уже?
Хмурит брови, усиленно вспоминая. В итоге беспомощно разводит руками:
— Память… Напоете?
— Попробую!
Несколько минут я старательно выпеваю известные слова, знакомые с детского садика. Картина маслом, кто бы видел: штабной вагон Маньчжурской армии, ночь, поручик адмиралтейства торжественно исполняет вытаращившемуся на него главнокомандующему песню о подвиге русских моряков.
Записав наконец последние строчки и отложив в сторону прибор, генерал неожиданно жмет кнопку звонка:
— Андрей Сергеевич, голубчик…
Неслышно возникший из-за моей спины молодцеватый адъютант весь превращается в слух.
— …Подготовьте приказ…
Адъютант каким-то невероятным образом из абсолютного осязания немедленно мутирует в блокнот с карандашом.
— …Главному интенданту, Губеру Константину Петровичу. О выделении в срочном порядке необходимых денежных средств для привлечения на передовые позиции театральных трупп из городов Дальнего Востока… — Потирая виски, Линевич вглядывается в записи. — Тоже в срочном порядке. Сроку ему даю — три дня.
Краем глаза замечаю, как у письменной принадлежности в фуражке начинает отвисать челюсть.
— Второе. Ему же, Константину Петровичу… Изыскать средства для отпечатывания в типографиях Харбина трехсот… — На секунду генерал задумывается, забавно хмуря брови. Отчего его казачье лицо приобретает черты гнома Гимли из «Властелина колец». — Нет, четырехсот тысяч листовок на языке японской письменности. А также… Отпечатать тиражом в сто тысяч вот эти вот стихи, — передает адъютанту листок со словами песни.