— Чего тебе?
Та молча вылупилась, открыв рот. Челюсть подбери, дуреха… Фингала ни разу не видала? Наконец Маланья с трудом сглатывает:
— Хосподин офицерь, да как же вас… — От избытка эмоций она почему-то быстро перебирает руками…. — Да хде ж вы так… Пятак, пятак медный приломжить надобно, и глядишь, к утрецу-то оно и сгинет, нерадивое. — Тараторя, габаритная деваха надвигается на меня, как фашистский танк на одинокого солдата.
— Эй, эй… — Отступая от столь неожиданного натиска, я едва кубарем не лечу через стул. — Маланья, стой! — Наконец ставлю его между нами. — Чего хотела, говори уже?!.
Впрочем, чего хотела — и без того понятно. Только нет уж… Увольте.
— Постирать, может… — Та разочарованно останавливается у неожиданной преграды. — Подшить, еще чего… Я ж понимаю, что хоспода офицеры далече от дому… — Ее голос приобретает грудные интонации. Руки неожиданно нежно ложатся на спинку стула, уверенно его отодвигая.
Мозг лихорадочно работает, ища выход из коварной ловушки. Ну, давай же, Слава! Погибаем!
Гениальное решение приходит в последний момент:
— Точно, Маланья! — Я с легкостью отпускаю стул, отчего та чуть не валится. — Брюки у меня совсем грязные с шинелью, да и ботинки, — киваю на порог. — Почистить надобно.
Не давая ей опомниться, я подытоживаю:
— Обувь заберешь сейчас, а брюки с шинелью вывешу за дверью, возьмешь через четверть часа. Вот тебе за труды, Маланья, двугривенный… — Двадцать копеек перекочевывают из кармана в ее разгоряченную ладонь. — Давай, давай уже, у меня еще дела!.. — провожаю я к выходу разочарованную гостью. — Утром, в девять разбудишь!
Я задвигаю тяжелый засов. Уф, пронесло!
Подождав пару минут для верности, раздеваюсь и, отперев дверь, быстро вешаю испачканные в земле вещи снаружи. Темный коридор, освещенный одинокой лампочкой, успокаивающе пуст, и я окончательно теряю бдительность. А зря — местный кот, носящий колоритное имя Алевтин, варварски этим пользуется, пулей прошуршав у ног. Да и хрен с тобой — ночуй, котяра. Все одно не Маланья… Не задавишь.
Прошлепав босыми ногами по дощатому полу, вновь падаю на диван и тушу керосинку. Итак, что у нас завтра? Принимая позу поудобней, я плотно закутываюсь в одеяло. Несмотря на конец мая, ночи на Дальнем Востоке крайне холодные.
А завтра у нас, Слава, состоится торжественное собрание. Приуроченное ко вчерашнему прибытию в порт транспортов с госпиталями и окончательному воссоединению эскадры. Прибыв пятнадцатого мая во Владивосток и отсалютовавшись, как полагается, Рожественский, к моему удивлению, не стал тормозить. И уже через пару часов на наименее пострадавшие корабли началась активная погрузка угля и боеприпасов, с привлечением к процессу всего берегового персонала. Который к подобному не был готов ни сном ни духом, как оказалось… Рассказывают, что адмирал лично так оттянул начальника порта, что тот немедленно слег с сердечным приступом.
Громкое шуршание под диваном отвлекает от размышлений.
— Алевтин!.. Убью, понял? — Для верности я опускаю вниз кулак. Сработала устная угроза либо наглядная, но шуршание немедленно прекращается. Так-то лучше… На чем я?
Грузились весь оставшийся день и всю ночь, и к утру следующего дня отряд из «Осляби», «России», «Алмаза», «Жемчуга», «Авроры» и «Светланы» вышел из Золотого Рога, взяв курс на восток. Старине Энквисту пришлось со всем штабом пересесть на единственный броненосец, поскольку его любимый «Олег» находился в крайне плачевном состоянии, едва держась на плаву.
Через четыре дня напряженного ожидания наконец была получена телеграмма с Сахалина — воссоединение состоялось, совместный отряд прошел русские береговые посты и следует во Владивосток! Отлегло у всех ненамного, поскольку сведений о японском флоте после ночного столкновения к тому времени не было никаких. И нет-нет да и проскакивало в разговорах на броненосце:
— Андрей Павлович, как считаете, ушел японец к себе? Или в море рыщет, подлый?
— Всякое может быть… Весьма опрометчиво было столь небольшой отряд посылать!
— Да уж… Помоги им Господь добраться!..
Я вздрагиваю от неожиданности. От того, что кто-то немаленький в прыжке добирается и до меня. Потоптавшись некоторое время в ногах и издав дежурное «мяу», таинственная сущность бесцеремонно пристраивается в районе живота. Через несколько секунд тело обволакивает истеричное мурчание.
Теперь даже не повернуться! Всю свою жизнь поражался способности кошек намертво парализовывать своих жертв…
— Алевтин, будешь хулиганить — вылетишь в коридор!
Бесполезно. Ответом служит лишь кратно усилившееся «тр-р-р-р-р-р-р-р…».
Телеграммы из Петербурга о потерях японцев пришли лишь на шестой день. И надо сказать… Не ожидал! В ночном столкновении две наших торпеды пришлись аккурат в «Микасу», на мостике «Суворова» не ошиблись. Затонул по дороге в порт. Адмирал Того хоть и остался жив, но тяжело ранен. Вторым подбитым броненосцем оказался «Фудзи» — тот кое-как дошел до Японии с огромной подводной пробоиной, едва не отправившись вслед за своим флагманом…
Рука нащупывает Алевтина — блохастый до невозможности, целый блошиный десант в шерсти…
Что-то тревожит меня уже четвертый день. С тех самых пор, как впервые прозвучало название «Сахалин». Только вот не могу понять что… Что там может быть? Ну, остров, затерянный на куличках империи… Ну, административная единица… Холодный и неуютный край, где…
Сахалин. Десант… Десант — Сахалин… Японский десант на Сахалине? Стоп!
Делаю резкое движение, стряхивая наглого кота. Нахожу спички, зажигаю лампу. Откуда-то из глубин памяти всплывают некогда прочитанные строчки: последняя операция японцев в русско-японской войне — высадка на Сахалин. Кажется, конец июня — начало июля…
Поднявшись на ноги, прохаживаюсь взад-вперед, поглядывая на Алевтина. Поразительная штука моя память здесь, никак не могу привыкнуть. Все прочитанное прежде, пусть даже в далеком отрочестве, периодически всплывает в мозгу, подобно пузырю. Раз, пузырь лопнул — и вот тебе нужная информация. Жаль только, что не по заказу, а как придется…
— Так ведь, Алевтин? — Я нагибаюсь к облизывающейся под хвостом усатой твари.
Тварь не прекращает увлекательного процесса, лишь презрительно на меня покосившись.
— Так… Как буквально позавчера, услышав фамилию Линевича, к вечеру вспомнил и о Мукдене, и о наместнике… И о несчастном Куропаткине. Парне вроде и неплохом, но уж больно неудачливом по жизни… Спроси меня в моем времени о подобном — лишь пожал бы плечами, а тут… Кстати, о том, что Япония после Мукденской якобы победы не знает, что с ней делать и мечтает завязать с войной, — я Рожественскому еще не говорил.
Завтра, все завтра.
В последний раз подойдя к зеркалу и взглянув на подбитую физиономию, я с горьким вздохом вновь укладываюсь на диван. Не пойду ни на какие торжества. Куда я в таком виде? Обойдутся без поручика… Псевдо.
Последнее, что слышу сквозь сон, — легкий шорох за дверью и удаляющиеся шаги. После печального вздоха. Маланья, ты уж прости, но… Я сплю.
Однако без меня обойтись все же не получается.
«Бум-бум-бум… Бум!.. Бум-бум!..» Я с трудом продираю глаза и тут же вновь зажмуриваюсь. Солнечный лучик через окно падает прямо на картину в рамке, изображающую невинный лесной натюрморт: две лисы, медведь и почему-то четыре зайца. Не знаю, что этим хотел сказать художник, но зайцам должно быть явно не по себе в подобной компании… От стекла рамки луч рикошетит прямо в глаза.
«…Бум-бум!!!..» — Дверь, кажется, вот-вот слетит с петель.
— Маланья!.. Ты чего там, вконец оборзела? Сломаешь ведь!..
С языка едва не слетает «все равно твоим не буду!..», но вовремя себя останавливаю.
Однако это вовсе не она.
— Ваше благородие… — неожиданным басом произносит дверь. — Его превосходительство господин адмирал приказали разбудить и проводить к Морскому собранию и настоятельно велели не опаздывать!
О как… Рожественский лично за мной прислал? Фига себе!
Стихшие было удары возобновляются с удвоенной силой.
— А сам кто будешь? — уже накидывая китель, интересуюсь я у громыхающей двери. Судя по «благородию» — максимум унтер.
— Из ординарцев мы… — доносится сквозь глухие стуки.
— Слушай, ты, ординарец… — Эта комедия начинает мне порядком надоедать. Учитывая головную боль и странную суженность левого глаза. — Шинель с брюками за дверью висят?
— Так точно, ваше благородие, висят!.. — слышу я после очередного удара.
— Ну так приказываю тебе, ординарец, взять их и ожидать меня! Приказ ясен?
Стук немедленно смолкает:
— Так точно, ваше благородие, ясен!
— Выполнять!
Справившись наконец с пуговицами кителя, я отодвигаю засов и забираю у здоровенного парня в парадке свои вещи. Не забыв задвинуть ногой начищенные ботинки, зло захлопываю дверь прямо перед его носом.
Внутренне чертыхаясь, натягиваю на себя одежду и мельком смотрю в зеркало…
Мать моя женщина!
За ночь синяк разросся вширь и вдаль, и сейчас на меня взирает конкретно подозрительная уголовная личность. Если и имеющая отношение к флоту, то максимум из флибустьерских зарисовок какой-нибудь Тортуги…
Однако делать нечего — этот так просто не отстанет. Со вздохом открываю дверь:
— Давай, пошли…
Множество дорогих повозок и (что большая редкость тут) пара припаркованных старинных автомобилей говорят о том, что большое одноэтажное здание с подобием купола и есть наша цель. Протопав пешком полгорода под конвоем этого дылды, я ловлю на себе не один десяток заинтересованных взглядов. Еще бы… Поручик со здоровенным фингалищем… Эка невидаль! Любуйтесь, чего уж там… Хоть шли мы и достаточно быстро, тем не менее к началу все же не успели…
— Одну минуту, господин поручик… Вы присутствуете в списке приглашенных? — Лейтенант на входе подозрительно смотрит мне аккурат в левый глаз.
— Так точно, ваше благородие! — избавляет меня от необходимости неприятного общения долговязый конвоир. — Вот пригласительный билет его благородия, члена штаба Второй Тихоокеанской эскадры поручика господина Смирнова! — торжественно вручает он синюю бумажку напрягшемуся было офицеру.