Топот копыт — очевидно, скачет посыльный из авангардной сотни. Молодой казак лихо осаживает коня подле руководства, почтительно что-то зашептав. Через несколько мгновений, пригнувшись, стартует обратно, резво подгоняя лошадь.
— Хунхузы… — доносится спереди. — Небольшая группа. Стрельнули, и деру…
Вот как? Слышал что-то об орудующих в окрестностях бандах, поощряемых японцами. Значит, теперь мы точно обнаружены? Ну и ляд с ним…
Однако старый китель все же был теплей — я зябко поеживаюсь от утренней влаги, поправляя непривычную портупею. Сабля вместо кортика тоже не несет привязок к былому, чуть оттягивая плечо. Вопроса, что с нею делать в случае чего, я стараюсь себе не задавать: назвался, как говорится, кузовом — собирай мухоморы. Вновь начиная клевать носом, погружаюсь в приятную дремоту.
С моим пехотным обмундированием перед отправкой вообще вышла целая история. Как и с отправкой в рейд, собственно… Подловив в нужный момент Линевича на сентиментальных чувствах, я искренне расслабился, всецело посвятив себя верховой езде. Достиг в коей за несколько дней весьма недюжинных результатов. Но не тут-то, что называется, было. Довольно галопируя как-то ранним утром мимо окон штабного поезда и всецело предавшись радужному летнему настроению, я едва не бухаюсь с лошади от высунувшейся оттуда головы. Из поезда, разумеется, не из Жанны.
— Господин Смирнов?!.
— Так точно… — Приглядываясь к голове, наконец признаю в ней черты полковника Орановского. Того еще, надо сказать, типа и личного родственника командующего. Зятя… В штабе тот чувствует себя королем — разве ногой двери не открывает. А по мне — так обыкновенная шестерка при погонах. И на необоснованных, простите, понтах. Как-то так…
— К командующему… — Череп зятя недовольно исчезает в окне.
В покоях Линевича густо накурено, а сам шурин своего зятя невежливо распекает кого-то по телефону:
— …Кудахтать вы будете, любезнейший, когда японец вас прищучит на марше… — с ненавистью глядит он в трубку, которая явно тут ни при чем. — Мой личный приказ: усилиться частями забайкальцев! Десять сотен придаю!.. Полк!.. — Генерал эмоционально бросает трубку о стол, подымая красные очи: — Вы? Пожаловали?!.
«Что-то где-то… Я уже слыхал подобное. В каюте, правда, не в вагоне…» — Я лихорадочно прикидываю пути отступления. Папаша сегодня явно не в настроении.
— Никуда не идете… Я обещал Рожественскому. Вот и китель ваш в походе ни к черту, будете, как…
Следующие пять минут мы препираемся, будто на рынке. Кажется, сама судьба отводит меня от рейда, и, ухватись я за подсказку, останусь тут, в уютном вагоне. На полном соцобеспечении и казенных хлебах. Тем не менее разуму наперекор упрямо твержу:
— Прошу отпустить, ваше превосходительство!
Не знаю, что именно заставляет меня проситься туда. Возможно, то же чувство, что гнало на мостик «Суворова», находящегося под огнем всей вражеской эскадры. А возможно, обыкновенная глупость… Кто из нас в глубине души не считает себя неуязвимым? Всех остальных — да, а себя дорогого — нет? К тому же у меня на это гораздо больше веских причин, чем у кого бы то ни было. За все пребывание здесь — ни царапины, одни лишь легкие контузии… И еще. Последнее, и самое главное: мне нечего терять в этом времени. Чужом и далеком… Разве одну милую девушку во Владивостоке, но… Но не более. И, даже несмотря на сей весомейший аргумент, я упорно повторяю:
— Прошу отпустить!.. Вы дали слово, ваше превосходительство!.. — в запальчивости привожу я последний довод.
Наконец Линевич устало машет рукой, отворачиваясь:
— Делайте что хотите… Форму только смените… на полевую… — Обессиленный, генерал плюхается в кресло. — Я распоряжусь. — Глубоко вздохнув, жестом показывает мне, что я свободен.
Наган и форма с саблей были любезно доставлены в мое купе тем же вечером.
Звуки ружейной пальбы выводят меня из дремотного оцепенения, и я ошалело оглядываюсь по сторонам, окончательно стряхнув сон. Совсем рассвело. Холмистая местность, усеянная редкими деревьями, идет по обеим сторонам дороги. Хлопки выстрелов доносятся из-за пригорка, на который медленно вползает колонна русских. Неожиданно в трескотню винтовок вклинивается звук швейной машинки: «Та-та-та… Та-та…»
— Шендягоу… — Кто-то из офицеров штаба уже лихорадочно мнет в руках карту. — Небольшая деревушка. Должна быть не занята!
— Кому это она «должна»? Разведчикам нашим разве… — смеются в ответ.
— Хунхузы бесчинствуют?..
— Да-да-да, с пулеметом… Вы где-то вид… — Говоривший замолкает на полуслове.
— А что, господа?.. — Неожиданно появившийся в группе Мищенко весело подмигивает. — В деревне явно не больше роты, и это самые что ни на есть японцы, дозоры донесли… Но для артиллерии все-таки маловато! Испытаем новое оружие в деле? Как вы на это смотрите, Вячеслав Викторович? Пошлем телеги Шавгулидзе? — Генеральский конь довольно гарцует под цветущим хозяином.
Взгляды всего штаба подозрительно вылупляются на меня.
Сам ты, Павел Иванович, «телега Шавгулидзе»… Клин — да, а телега — со своей, «тачанской» судьбой!
Кстати, на моей памяти тот впервые произнес имя партизана без запинки. Что уже хорошо, и… Почему меня так тянет язык ему показать, а? Но субординация все же делает свое дело, и потому я вытягиваюсь, как могу, на привычно уже эмоционирующей от вида бравого генерала (или его жеребца?) Жанне.
— Воля ваша, ваше превосходительство! Я бы рискнул! — чуть подумав, отвечаю я, силясь выдавить улыбку.
— Так тому и быть, раз вы не против… — С усмешкой подозвав адъютанта — того самого поручика, что провожал меня на испытания клина, — генерал что-то коротко шепчет ему. — Всех прошу пожаловать за мной во-о-н на тот пригорок! — указывая на большую сопку, дает шенкелей своему вороному.
Из пробного похода с клиньями вернулись лишь три группы. Две самые дальние — пропали, не оставив следа… В день возвращения второй за линию фронта были в срочном порядке отправлены следующие десять — «клин» показал себя исключительно отменно, и в успехе нового оружия не сомневается уже никто. Всего лишь нескольким пластунам удалось вывести из строя четыре паровоза и невесть какое количество личного состава.
Принимая поздравления Линевича, я все же не забываю, чья эта заслуга.
— Ваше превосходительство, прошу простить, но изобретение отнюдь не мое! — Я переминаюсь с ноги на ногу.
— Награждены за морское сражение? — Линевич подозрительно осматривает мою грудь. — Почему нет?
Пожимаю плечами. Что тут скажешь? В мою бытность еще во Владивостоке первые награды уже нашли своих героев. Я же к таковым себя не отношу — у орудия не стоял, броненосца не вел… Жить хотелось — это да, но и то спорный момент… И наверняка Зиновий Петрович придерживается обо мне того же мнения.
Да и как, простите, меня награждать-то? Без роду без племени? Награждается поручик ПВО Смирнов, уроженец города Томска, тысяча девятьсот восемьдесят второго года от Рождества Христова? Ха-ха. Вся моя сущность поручика, господин Линевич, держится исключительно на высоком покровительстве тебя да адмирала Рожественского. Как-то так. Потому и вопросов лишних не задает никто…
Подобные мысли в этот момент посещают, очевидно, не только меня. Потому что командующий, теребя седой ус, внезапно отступает:
— Ну да. Ну да…
Смущенно покрутившись еще некоторое время, он меня отпускает со словами:
— Я подумаю, что тут можно сделать, господин… Смирнов.
Во-во. Даже «поручика» из себя не выдавишь. Так как знаешь, какая все это «липа» на мази… И ничего ты тут не сделаешь, как ни крутись.
В один из последних дней, оставшихся до рейда, двигаясь по привычному направлению к конюшне, я замечаю группу солдат у телеграфного столба. Оживленно переговаривающуюся и то и дело выбрасывающую из себя нечто нецензурное. В крайне более обширном, надо сказать, варианте. Заинтересовавшись причиной, тихонько подхожу ближе.
— От же, ироды, что удумали! — Высокий бородатый урядник, сложив руки на груди, исподлобья смотрит куда-то, смачно сплевывая.
— А что, так тоже разве можно? — Его сосед, рябой пехотинец, кажется, искренне удивлен.
— Можно, можно… — мрачно передразнивают из толпы. — Попадешь в плен — еще не так разместят!..
Несколько хмурых смешков быстро стихают при моем появлении.
А что тут? Подхожу ближе, протискиваясь сквозь плечи собравшихся. Ага… Со знакомой гравюры, прибитой на столбе, на меня смотрит тот самый русский мужик. Загнувшийся под солдатом в черном мундире и кепи… Венчает всю эту картину маслом надпись: «Отобранный у врага образец пропаганды».
Не говоря ни слова, прохожу дальше, сворачивая на соседнюю улицу. И лишь оглянувшись по сторонам, поняв, что никто меня здесь не видит, и довольно улыбаясь, с силой бью по локтевому сгибу. Направив сей неприличный жест как раз в сторону восходящего солнца.
Впитывайте, мужики. Смотрите только внимательней, чтобы рассказать после тем, кто еще не знает!
Небольшая деревенька видна с сопки как на ладони — до нее не больше километра. Несколько рядов соломенных крыш рождают почти правильный квадрат с большим строением в самом центре — черт их знает, храм у них там или сельпо…
Дорога, на которой остановились наши войска, упирается в небольшую поляну перед самым поселком: несколько длинных окопов, откуда, кажется, подымаются небольшие дымки.
Я оглядываюсь по сторонам: только отсюда, с высоты, можно увидеть, насколько огромен выдвинувшийся в тыл японцам отряд — длинная колонна едва ли не скрывается в утренней дымке за горизонтом. Вновь перевожу взгляд на деревню. Ни черта же не видать без бинокля… Который… Который Матавкина и у меня в подсумке! Достав оптику, спешно подношу ее к глазам:
Японский гарнизон, очевидно, либо не представляет, с чем только что столкнулся, либо… Решил принять смерть достойно, как настоящие самураи.
Видно, как, низко пригибаясь, из деревни текут редкие зеленоватые струйки, почти сливающиеся с пейзажем. Текут, ныряя в окопы и там исчезая.