— Вопрос, господин… Смирнов, — из темноты звучит неожиданно-бесстрастный голос. — Ответьте… Полет на Луну в ядре, что планируется умами Академии наук в будущем году, состоится в намеченный срок? Я присутствовал при закладке секретной пушки год назад, хотелось бы знать — достроят ли?
«Чего-о-о-о-о?.. — От неожиданности я едва не валюсь со скамьи. — Какой пушки, какой полет?.. Это же… роман Уэллса!..»
— Ваше превосход…
— Отвечайте, быстро!.. — Удар кулаком по столу. — В следующем? Или, как обычно, не уложатся в сроки?!.
— Первый полет на Луну состоится в тысяча девятьсот шестьдесят девятом… — ошарашенно произношу я. — Полетят американцы…
— В ядре? — Горячее дыхание Мищенко чувствуется совсем рядом, почти в упор.
— В космическом корабле… Толкаемом ракетой. В ядре это невозможно — толчок при выстреле убьет пассажиров, да и как они верн…
— Жизнь на Луне?..
— Голый камень без атмосферы… Какая жи…
— Служили в армии? — перебивает он меня.
— Да!.. Сейчас в запасе…
— Чин?.. Ваш, там?
— Лейтенант!
— Названия кораблей, где несли службу?
— Лейтенант в моем времени — общее воинское звание, в том числе и на суш…
— Военная профессия?
— Начальник расчета самоходной огневой установки ЗРК «Бук»!
— Что это?.. — На сей раз ошарашенным звучит голос генерала. — Зэ… Эрка?
— Зенитно-ракетный комплекс! «Бук»… Название дерева, не расшифровывается… — беспомощно развожу я руками.
— Предназначение… Этого вашего комплекса?
— Борьба с маневрирующими воздушными целями на малых и средних высотах, ваше превосходительство! — моментально выскакивает многократно заученная на военке формулировка. — С самолетами и верт… С воздушными целями противника!
— Высота подобных целей?
— От нескольких десятков метров до восемнадцати километров!
— Стихотворение мне, любое, из будущего! Читайте, быстро!
Быстро, быстро, Слава! Ну?! Не рэп же ему читать? Чем можно доказать?!.. А ну-ка… Ну-ка… Как будет тебе, Павел Иванович, вот это?
— Можно песню, ваше прев…
— Можно, слушаю!
— Гимн того государства, о котором я вам рассказ…
— Весь внимание!
— Союз нерушимый… Республик свободных… — хрипло затягиваю я. — Сплотила навеки великая Русь! Да здравствует созданный волей народов…
Слова песни номер один несуществующего еще ни здесь, ни уже в моем будущем государства крепнут, отражаясь от стен убогой хижины. Не озарил еще никому Владимир Ильич светлого пути. Нет, не было и никогда, положа руку на сердце, не будет той дружбы народов, о которой гласит этот гимн, что плотно засел в голове со школьных еще времен… Да и идеи коммунизма, воспеваемые этой песней, являются лишь жалкой утопией. И в этом времени, и уже в моем… Как странно!..
Старательно выводя припевы, через пару минут я добираюсь до последних строк: «…И красному знамени славной отчизны — мы будем всегда беззаветно верны!..»
Когда мое соло заканчивается, в фанзе повисает мертвая тишина.
— Я пристрелил бы вас, господин… Смирнов. — Глухой голос выводит меня наконец из ступора. — Пристрелил бы без всякой жалости, если бы… — Слышно шевеление и жалобный звон упавшей со стола бутылки.
«…Если бы это хоть что-то могло поменять?»
Тело превращается в струну. Невольно зажмуриваюсь в ожидании яркой вспышки перед глазами. Пожалуй, лишь сейчас до меня доходит, сколь безумные эмоции должен испытать преданный своему Отечеству человек, услыхавший подобное. Об этом не знает Линевич, не подозревает Рожественский… Я тщательно щадил и берег от такого будущего Матавкина, всякий раз сводя его любопытство на очередную шутку.
Это ведь мое мрачное послезнание еще не дошло до тридцатых… Не упоминал я и о Великой Отечественной, с ее десятками миллионов погибших…
Время отсчитывает томительные секунды медленно, ой как медленно…
— Простите великодушно! Крайне погорячился… — Мищенко грузно поднимается, пинком отодвигая скамью. Сделав несколько шагов, ощутимо прихрамывая, генерал останавливается у окна, бессильно облокотившись на раму. Скупой свет, проникающий с улицы, тускло освещает поникшую, сгорбленную фигуру.
О чем думает сейчас этот человек? Говорить в этой ситуации что-либо бессмысленно, и потому я просто молча смотрю.
Пройти долгий путь офицера, воевать, рискуя жизнью… Отважно врываться в японские тылы и не менее дерзко выскальзывать из расставленных в них ловушек… Иметь наградное оружие, врученное лично императором… Любить свое Отечество, быть преданным ему всецело, и… И?
Дверь распахивается без стука:
— А-а-а… Павел Иванович?.. — Низенький Баратов влетает в комнату, будто вихрь. — В темноте сидите, ага? А выходить пора уже, пора… — Оставив дверь открытой, начинает он в характерной для него манере летать по помещению. — Фураж пополнен, кони отдохнувши, пора выдвигать… — Оказавшись подле Мищенко, подымает голову и замолкает на полуслове. — Павел Иванович?..
От неожиданности полковник будто налетает на невидимую преграду и, замерев, пристально всматривается в генеральское лицо. Несколько секунд царит тишина — Баратов переводит взгляд с Мищенко на меня и обратно. Затем неуверенно делает шаг назад:
— Э… Раз я помешал, господа, то…
Тяжело оторвавшись от оконной рамы, Мищенко распрямляется. Медленно вытянув папиросу из портсигара, несколько раз чиркает спичкой. Когда та наконец разгорается, прищурившись от облака табачного дыма, находит в нем остолбеневшего Баратова.
— Выступаем ровно в пять, как и планировалось. Коней седлать, костры тушить… — Глухой голос звучит без каких-либо эмоций. — Господин поручик… — Генерал поворачивается ко мне, и я ощутимо вздрагиваю.
Я уже видел один раз такое лицо. В первый день моего попадания в прошлое, в лазарете… Вмиг состарившееся, с четко обрисованными морщинами и отсутствующим взглядом. Будто черное… Точно такое же выражение было у Матавкина.
— …Полчаса вам на сборы. Во дворе полевая кухня, успейте подкрепиться… Свободны!
Больно ударивший по глазам свет солнца заставляет закрыть на миг глаза. Сделав несколько шагов, я едва не спотыкаюсь о расположившихся прямо на теплой от июньского солнца земле казаков. Обойдя группу стороной, слышу позади себя:
— …И одолеем басурманина, а там и домой, глядишь… Жинка соскучилась, да соседка страдат!..
— Соседка-та чавой страдат? — после дружного взрыва хохота слышен молодой совсем, недоуменный голос.
— А соседка страдат, что сосед ей женат!.. — захлебывается от смеха первый. — Молодой еще, слушай старших!.. Мотай на ус!..
Слова тонут в новых смеховых раскатах.
Невольно улыбаюсь и я. В голове почему-то вертится фраза: «Одолеем басурманина — и домой…» Повторяя ее про себя несколько раз, я не сворачиваю во двор к кухне, как советовал Мищенко. А просто иду к коновязи, находя среди множества лошадей что-то дожевывающую Жанну. Мне же, в отличие от четвероногого, есть отчего-то совсем не хочется…
— Подтянуться, подтянуться! — Силуэт всадника проносится мимо, исчезая за спиной. — Не растягиваться, держать порядок!.. — уже издалека доносится зычный голос.
Жанна устала. Это хорошо чувствуется — спина ее теперь не пружинит бодро, как это было в первый день, и все чаще она переходит с рыси на шаг. Устала не только она — третий день десятитысячный отряд движется форсированным маршем, стремясь уйти от возможного преследования. Короткие передышки сроком в несколько часов имеют целью дать отдых в первую очередь лошадям, и лишь потом — людям.
Я не общался с генералом со времени нашего разговора в хижине. Несколько раз после этого ловя на себе его угрюмый, задумчивый взгляд. Все это время утешая себя мыслью, что тот просто по горло занят походом, оставив мысли о будущем России на потом. Сказать с полной уверенностью, поверил он мне или нет, — я не могу, и мысли об этом занимают почти все мое время.
Преодолев за три дня вброд несколько речек и бессчетное количество мелких деревушек, русское соединение больше не соприкасалось с японской регулярной армией: несколько мелких стычек передовых дозоров с хунхузами заканчивались, как правило, скорым бегством последних еще до подхода первых авангардных частей.
Путь нашего отряда лежит вдоль железнодорожного полотна, на удалении от него в двадцать-тридцать верст. В отличие от предыдущих набегов, на сей раз информация о конечной цели маршрута держалась в строжайшем секрете до последнего. Насколько я знаю теперь, включая офицеров частей. Для меня было немалым откровением узнать из разговоров штабных, что о легендарном набеге на Инкоу было известно настолько заранее и повсеместно, насколько это вообще могло быть: загодя открыто говорили о нем даже в Петербурге, чего уж рассуждать о войсках на линии фронта.
Мукден. Это короткое слово не сходит с языка всех вокруг уже сутки. С тех пор как на очередном привале Мищенко собрал командующих частями.
— Господа, у меня к вам один-единственный вопрос… — доносится его ровный голос из-за голов обступивших. — Кто знает: какова конечная цель рейда?
— Телин, ваше превосходительство? — несколько человек отвечают почти одновременно.
— Было ведь объявлено заранее? — наконец подытоживает общий ответ чей-то баритон, по-владимирски «окая».
— Верно, нас ожидают именно в Телине… Который, надо сказать, сейчас в тридцати верстах, стоит лишь войскам свернуть вправо. — Генеральский жеребец бодро пригарцовывает под седоком, словно списывая на себя эмоции хозяина. Тот же, в свою очередь, светится довольной улыбкой. Как тульский пряник.
Так ты пустил дезу, Павел Иванович?!. До меня, кажется, начинает доходить. Речь перед набегом шла действительно о Телине! Теперь же получается…
— …Наша задача выйти к окрестностям Мукдена завтрашним вечером, постаравшись внезапно атаковать железнодорожные коммуникации японцев. Склады и ремонтные депо — вот наша основная цель! Там нас, будем надеяться, не ждут… Обходим город слева, оставив два полка донцов с пограничниками у окрестностей для отвлечения внимания врага. Вам придется крайне тяжко, предупреждаю сразу… — Улыбка исчезает с лица генерала. Он находит кого-то глазами в толпе и кивает. — В поддержку придам пять орудий и две пулеметные телеги, задача — продержаться до утра!