Делаю три шага, разворачиваясь. Вновь три шага… Деревянная лежанка с подушкой, плохонькое одеяльце… Стакан с водой и никакой еды! Жрать-то дайте!..
— Эй!.. — в десятый раз стучу я по двери.
Оконце немедленно откидывается, в нем возникает усатая рожа конвоира. В синей, непривычного цвета, фуражке. В десятый раз — одна и та же опостылевшая рожа… Надоел!
— Кормить будут?..
Молчит. На фига тогда открывал?!.
Подождав немного, тот убирает фейс, и окошко захлопывается.
Так и молчит каждый раз, но на стук приходит регулярно… Вопросы в стиле «куда везут» или «чьим приказом» — давно пройдены и оставлены в игноре. «Уборная» — в углу ведро, на него указано пальцем. Тоже молча… Возмущаться, качать права, угрожать — бесполезно: все та же молчаливая, наблюдающая за тобой усатая рожа. Ни слова… Приказ у него, что ли?
Комнатка два на полтора — вот интересно, это уже столыпинский вагон, или их обзовут так после прихода Петра Аркадьевича? Премьером?
Отчаявшись чего-либо добиться от конвоя, я снимаю гимнастерку, складывая ее на стол. Жарко и душно… Глаз тут же неприятно режет оставшееся от погон «мясо» — вырваны с корнем, до дыры в ткани…
Деревянная лежанка — далеко не кресло пульмановского вагона, но все же ложе. Потому я, вытянувшись, все-таки устраиваюсь на ней, как могу. Постаравшись изо всех сил собрать воедино то, что называется моими мыслями.
Итак. Что мы имеем? А имеем мы, Слава, самый настоящий арест. Тебя. В самый неподходящий, а главное, ничего не предвещающий подобного момент… Арест не армейский даже. Судя по форме — я взят под стражу Гвардейским полевым жандармским эскадроном. Это последнее, что я успел услышать…
Подушка, набитая соломой, — лучше, чем ничего, пусть и сшита она из грубой мешковины. В походе на Мукден приходилось спать на голой земле, так что условия еще комфортны. По привычке подсовываю под голову руку — самая любимая поза из детства, когда спишь вот так, на руке. Сразу становится по-домашнему уютно, да и перестук колес этот… Начинает действовать успокаивающе. Так что, если не думать об аресте, можно предположить, что ты просто куда-то едешь. Во Владик, к примеру… Я устало закрываю глаза, оказываясь в багровом сумраке. Наедине с собой. Разобранный. С мыслями, отгороженными от непонятной реальности тонюсенькими перегородками глазных век.
Мукденский поход… Кто мог предположить, что его победное завершение обернется для меня подобными обстоятельствами?..
Отход из Мукдена к основным силам совсем не был прост, да и задача была выполнена все же не полностью: добраться до складов японской армии и спалить их нам так и не удалось. Тем не менее разрушением паровозного депо, выведением из строя десятка паровозов и крупных ремонтных мощностей противника основная цель была достигнута: нести потери в людях больше не имело смысла. Тем более что очухавшийся враг начал подтягивать, быстро вводя в бой, свежие резервы.
Измотанный, уставший, потерявший только в Мукдене около четырехсот человек убитыми, отступающий скорым маршем отряд Мищенко все же сумел вырваться из кольца окружения. Но на этом все наше везение и закончилось — японцы преследовали русские войска денно и нощно, не давая свободно вздохнуть: постоянные обстрелы, атаки и стычки кавалерии превратились во что-то само собой разумеющееся. И если в первой фазе похода я мог позволить себе вздремнуть несколько часов, то при отступлении сон превратился в невиданную роскошь: стоило лишь свернуться калачиком где-нибудь под деревом, накрывшись шинелью, как тут же звучал приказ сниматься с короткого бивака… И хорошо еще, если это был приказ, а не разрыв шрапнели где-нибудь над головой!..
Посторонний звук прерывает воспоминания, и я незаметно приоткрываю один глаз. Сквозь ресницы в откинутом окошке вновь видна ненавистная усатая рожа. На сей раз… Возле рожи расположена тарелка! Еда!..
Желание вскочить подавляется силой воли и неожиданно возникшим упрямством. А вот фиг тебе! Я от этой хари полдня добиваюсь хоть слова, думает, сразу так и вскочил?..
Закипающая злоба не находит ничего лучше, кроме как мысленно выложить рядком слово из пяти букв: «козел». Лежу, типа сплю. Все!
Рожа с рыжими усиками удивленно всматривается в меня. Похоже, действительно думала, что поскачу на задних лапках. Наконец тарелка исчезает, окошко захлопывается… А через некоторое время дверь начинает приоткрываться… Ага!
Вскочить на ноги — дело одной секунды. Дело следующей — преодолеть те два метра, что отделяют лежанку от возникшей щели… Плохо соображая, что делаю, я с силой хватаю рукой дверь, мгновенно расширяя отверстие. Отчего опешивший конвоир, явно не ожидавший подвоха, стремглав влетает внутрь, роняя тарелку на пол… Эх, а было-то рагу, похоже…
Винтовка за спиной, сорвать не успеет… Какую-то долю секунды мы пялимся друг на дружку, после чего я наваливаюсь всем телом, прижав бедолагу к захлопнувшемуся выходу. Ну или входу, для кого как.
— Убью, гад… — Для пущей убедительности я подымаю кулак. — Говорить умеешь?
Тот прижат, ни жив ни мертв. Хотелось бы сказать «стоит», но он именно «прижат». Ни единой попытки сопротивления, хотя казалось бы…
Молчаливый кивок в ответ. Вот, блин… Ученик Сократа!!!
— Давай так… — Я наваливаюсь на испуганного солдатика все сильнее. — Ты мне быстренько отвечаешь на пару вопросов, а я молчу о том, что ты попал впросак… — Сейчас, кажется, я раздавлю гаденыша. — Ферштейн?!.
— Да… Ваше благородие…
Уже лучше. Значит, я все еще «благородие»? Хорошо, посмотрим!
— Что за поезд и куда идет? — тараторю я быстро. Вряд ли кто даст нам общаться за чашечкой чая — подозреваю, что солдат явно не один на весь состав!
— Во Владивосток, ваше благородие… Специальный литерный поезд!
— Для меня одного?!. — Я чуть приотпускаю хватку, давая тому вдохнуть.
— Так точно…
Фига себе! И в чем причина? Ошарашенно дублирую вслух вопрос.
— Не могу знать… Приказано лишь оберегать вас, как зеницу ока… В разговоры строжайше не вступать… — Худое лицо сморщивается, обрисовывая мелкие морщинки. Вот-вот заплачет. — Ваше благородие, отпустите, прошу! — быстро шепчет солдатик, к чему-то прислушиваясь. — Старшой заметит — мне конец…
И правда, пора отпускать парня. Действительно, не бунт же тут устраивать с заложниками? Да и… Нужны кому-то эти заложники, а? Это не гуманное общество моей эпохи. На рядового всем по фиг.
Все же что-то не дает мне выпустить конвоира окончательно. Надо задать еще вопрос… Один, и пшел вон! Ну же, соображай! Кто там, во Владике? Рожественский? Ну и? Прислать за мной вагон туда-обратно, да с арестом, да военных жандармов со снятием погон — кишка тонка… Да и полномочий таких нет у деда Зиновия. Значит…
— Кто прибыл во Владивосток на днях, а? Из высочайших особ? Знаешь? Гри, ну?!. — Я вновь припечатываю плаксу к стенке. С нехилой возможностью оставить на ней трафарет вдавливаемого.
— Его высокопревосходительство господин председатель Комитета министров… — Круглые глаза солдата, кажется, вот-вот выскочат из орбит. На меня причем. А мне оно — надо?
— Витте?!
— Витте… Сергей Юльевич!
Опаньки… Приехали. От неожиданности я полностью ослабляю хватку, чем ушлый гвардеец немедленно и пользуется. Прошмыгивая назад со скоростью, близкой к околосветовой. Хлопок двери, следом торопливое бряцание ключа в замочной скважине.
— Еды принеси еще! — кричу я в дверь. Подкрепляя требование мощным пинком по ней. Торопливо удаляющиеся шаги сливаются со стуком колес, растворяясь в громыхании вагона.
Ну, Зиновий Петрович, ну ты… Интересно, ты всем, с кем бухаешь, меня сдаешь? С потрохами и смартфоном?
Рагу на полу вагона поезда, мчащего во Владик, — опасная штука. Особенно если ты под арестом, а задержать тебя велел не абы кто, а вторая фигура в государстве! Во всяком случае, в ином варианте на остатках подобного блюда я не поскальзывался и о других случаях судить не могу.
Потирая ушибленную пятую точку, костеря сквозь зубы алкаша Рожественского, премьера Витте и почему-то невесть как попавшего в эту обойму Ивана Грозного, я дохрамываю до неуютного ложа. Опускаясь на топчан в позу покойника. Вполне подходящая, кстати, для обстоятельств поза…
Витте, Витте… Что я о нем знаю-то? Да ничего, ровным счетом. И самое ужасное, что почти ничего и не читал… Фамилию только помню да знаю от аборигенов, что сейчас тот премьер. Читал в «Вестнике Владивостока», кажется.
Глядя на извилистую щель в потолке, я изо всех сил стараюсь напрячь память на тему известной фамилии. Окромя Эммануила Виторгана, впрочем, в образе Коврова из «Чародеев», в голову не приходит ровным счетом ничего. Как я ни стараюсь. «Битте-дритте», разумеется, не в счет.
Возмущение, вызванное недавним задержанием, постепенно сменяется чувством апатии. Мысли вроде: «Меня, участника Мукденского набега и адъютанта самого Павла Ивановича Мищенко!..» — замещают более прозаичные и, что самое главное, спокойные.
В голове вертится один вопрос: что делать дальше, а самое главное — как и почему подобное произошло?..
Павел Иванович хоть и держался в седле самостоятельно бомльшую часть времени отхода, но видно было, насколько тяжело ему это дается. Без фуражки, через всю голову белая повязка с постоянно проступающей краснотой… Периодически его бережно поддерживала на лошади с обеих сторон пара казаков. Несмотря на все его протесты и возмущение, все отлично понимали, что негодование это все же деланое. И что в глубине души генерал принимает подобную помощь с огромной благодарностью.
Я же — все это время неотступно находился поблизости от командующего. Как благодаря своей должности, так и… Не знаю, как подобное выразить. После ранения и нашего разговора будто некая искра пробежала между псевдопоручиком из будущего и генералом прошлого. Когда всецело доверяешь человеку, начинаешь чувствовать себя рядом с ним расслабленно и свободно. Это — с моей стороны. С его же… Наверное, нечто похожее? Боюсь ошибиться, но слово «симпатия» стало бы наиболее подходящим в подобной ситуации. Симпатия во многих проявлениях, правда, весьма специфическим образом. К примеру.