— Да?.. — удивленно оборачиваюсь я на голос. Передо мной капитан-жандарм и двое сопровождающих рядовых. Капитан удовлетворенно кивает, молча расстегивая кобуру.
Чего-о-о-о?!.
Короткая борьба, и вот меня уже тащат, заломив руки. Тащат так, будто я пленный шпион, никак не меньше. На глазах у всех — позорно и почти волоком. Все произошло быстро и одномоментно: треск срываемых погон, уверенный, со знанием дела прием залома рук за спину. Эти ребята подготовленные, не то что тот, в вагоне…
На меня уныло смотрит пустая тарелка. Шум колес под ногами не убаюкивает ничуть, хоть и должен. Значит, Витте? Ну-ну. Посмотрим. И, кстати… Павел Иванович Мищенко далеко не тот человек, который бросает в беде своих. А если учесть тот факт, что настроен он весьма серьезно, то… То, думаю, все разрешится и на сей раз. И еще одно… Я не то чтобы мстителен, нет-нет. Но публичного срыва погон с позором на глазах у всех — не забуду точно!..
Этот поезд, похоже, действительно литерный. Причем явно особой срочности — сделал за сутки всего несколько коротких остановок в пути. Что-то подобное я наблюдал, когда ехал спасать Россию-матушку в гребаную Маньчжурию… А матушка-Россия — она такая: сыновей у нее множество, и какого-то левого перца, которого она еще даже и не родила, любить так просто не собирается…
Устав валяться на неудобной кровати, встаю, разминая кости резкими движениями. Единственным живым существом, разделяющим мое заточение, является большой черный паук под самым потолком. Парень, похоже, прижился тут основательно и, судя по обширной паутине с застрявшими мухами, явно не бедствует — засушенной еды у того вдоволь. Подозрительно напрягшись от моей гимнастики, тот с недовольством перебирает передними лапами, рефлексируя и менжуясь. Да не дрейфь ты, паучара… Жри своих мух! Не трону я тебя. Сокамерник все же…
Закончив зарядку, я начинаю нервно мерить пространство шагами. Три вперед, три назад. Три туда, три обратно…
Получается, моя персона важна не меньше, чем Линевич со всем штабом? Хм, щекочет самолюбие! Только… Условия несколько отличаются… Чуть-чуть совсем…
В который уже раз я подхожу к окну, пытаясь увидеть хоть что-нибудь. Варварски сконструированное, оно позволяет лишь определить, день на улице или ночь: сквозь деревянный щит, приделанный снаружи, виден лишь… деревянный щит. Да еще кусочек неба в самом его верху… Сатрапы!..
На улице часа два уже, как нарождается новый день. С момента моего ареста прошли сутки, и, судя по размеренному перестуку колес под ногами, до Владивостока остается не так уж много времени…
Вариантов занятий у меня не так уж много — бродить из угла в угол или лежать. И нашагавшись вдоволь, вновь приступаю ко второму. Заложив руки за голову, впериваюсь взглядом аккурат в восьмилапого старожила. Тот, понятное дело, со своей высоты — в меня… Ненавижу заранее планировать (жизнь все равно повернет ситуацию на свое усмотрение), но здесь подготовка не помешает, уж точно. Тем более что вскоре наступит развязка. Итак. Что мы имеем, что можем, и для чего нужны тем, кто нас сюда, в арестантскую камеру, запихал?
В памяти немедленно всплывает то самое письмо, на эмоциях написанное мною Рожественскому. Написанное в порыве радости от успешного сражения с японцами. Когда казалось, что самое страшное позади, война выиграна, а добрый дедушка-адмирал желает России и тебе в частности всего самого лучшего. Но и… Написанное в ожидании возможной гибели — я совсем не был уверен тогда, что доберусь до Владивостока… А помочь чем-то хотелось, ага. Помог, получается… Сижу тут, как вскормленный орел. За решеткой и в темнице… К слову говоря, адмирал ни разу не упоминал об этом письме впоследствии, хоть я и виделся с ним почти каждый божий день.
— А о чем оно было-то? А, животное? — машу я ладошкой своему потолочному соседу. Тому это не особо нравится, и паук вновь напрягается, замерев. Молчком: разумеется — не знает. А я-то помню! — А было оно, пожиратель насекомых, о судьбах все той же империи… Кратко, без конкретных дат, кажется, но — с основными событиями. Революция, Первая мировая… То есть наоборот. Поражение в русско-японской и Портсмутский мир. Дальше не заходил, и о расстреле Романовых также не заикался, по-моему. Точно, не упоминал! Получается, старина в очередной раз продал меня этому самому Витте? На фига вот только?
Паук глядит в полном недоумении. Признаться, я и сам не до конца понимаю, зачем адмирал это сделал (при условии, что предательство состоялось, конечно), и вполне солидарен с членистоногим в этом вопросе. И если передачу меня в руки Линевичу еще хоть как-то можно объяснить (задушевный разговор, пьянка, реальная помощь сухопутной армии, в конце концов)… То какого ляда передавать меня в руки премьеру страны, тем более что сам Рожественский, владея подобной информацией, мог бы на ней сыграть?! Ответа на этот вопрос я не знаю!..
Размышления прерывает громыхание дверного замка. Рыжий недотепа, едва не пристукнутый мною давеча, сменился еще ночью, и на его место заступил совсем уж неприглядный тип. Все столь же неразговорчивый и крайне здоровенный. Во всяком случае, когда тот забирал у меня «парашу», соблазна повторить трюк с прижатием к двери у меня не возникло — такой еще пристукнет ненароком… Кто тогда будет с Витте знакомиться?
Это действительно он. Рябое деревенское лицо мрачно заглядывает в камеру, чуть приоткрыв дверь. Квазимодо самый настоящий, ей-богу! Чур меня! На сей раз конвоир не один — за спиной маячит тот самый капитан, что меня арестовывал. Или ротмистр — до конца в местных званиях я так еще не разобрался, так как с жандармерией не сталкивался. Погоны капитанские.
Ну и какого вылупились? Полуголого чувака из будущего не видали? Так кондер установите — стану одетым. Боюсь только, до кондиционеров в тюремных камерах не доживет даже то, мое, будущее поколение… В России — точно.
Первым затянувшуюся паузу нарушает капитан. Ну или ротмистр:
— Одевайтесь.
Вот как? А че так официально? Где «пожалуйста», в конце концов? Все же реагирую максимально сдержанно:
— Мы куда-то приехали?
Если судить по размеренному стуку колес под ногами, то вряд ли. А быть выкинутым с поезда на ходу в мои планы пока не входит. Мало ли что у вас на уме?!. Тот, второй, эвон как смотрит… Лиходеем натуральным. И вообще — у меня третья по счету контузия, и скоро я потеряю им счет в принципе, а с ранеными так нельзя. Женевская конвенция и все дела!
— Прибудем через четверть часа… — Рожа у того вызывающе-недовольная. А в чем причина сего, а?
— Куда?..
А вот, собственно, и причина:
— Не «куда», а «куда, господин ротмистр Гвардейского жандармского полевого эскадрона его императорского величества», господин штатский! — произносит тот с откровенной издевкой.
Ах ты…
На лице того возникает удовлетворенная ухмылка. Словно у бабки-вахтерши, не пускающей тебя в общагу к любимой девушке. А ты стоишь такой, весь в белом и с цветами, и блеешь что-то вроде: «Ну, пожалуйста, у нее ведь день рождения!..» А она — ни в какую, причем с выраженным удовольствием. Кто сталкивался с подобными личностями, получившими в руки пусть небольшую, но все же власть, — поймет. Так вот, хрен я тебе буду блеять, козел… Пусть я даже теперь и штатский. Что там у вас за приказ, по словам рыжего? Беречь меня, как зеницу ока?..
Медленно, очень медленно я закладываю руки в карманы брюк. Оставляя большие пальцы снаружи — дитя улиц девяностых учить блатным замашкам совсем не треба. Сам преподам кому хочешь… После чего, отправив сквозь зубы торпедный плевок под ноги, раздельно, тщательно цедя каждое слово, проговариваю:
— Да пошел ты… Ротмистр туев! — Развернувшись на каблуках, неторопливо следую к деревянному ложу. Отказывая себе в удовольствии насладиться мордами остолбеневших жандармов. В особенности ротмистра — подобное унижение в глазах подчиненного явно не входило в его планы.
Не оборачиваясь, считаю про себя: «Раз, два…» «Три» подумать не успеваю — дверь за спиной злобно захлопывается. Так-то лучше!
Через десять минут я готов. Мятая гимнастерка без ремня и портупеи. С дырками на плечах вместо погон. Все те же руки в карманах — раз уж судьба распорядилась вновь сделать меня гражданским, буду теперь в роли парии, ей назло. Небритая вторые сутки морда и нечесаные волосы — тут как раз кстати. Ах да: нечищеные зубы плюс недельная немытость с вонючестью — тоже вполне сойдут. Пущай граф, или кто он там, Витте — насладится по полной. Обниматься еще полезть, что ли? Дескать, от потомков прародителям — пламенный, так сказать, поцелуй…
Ничего неожиданного не происходит — все так, как и предполагалось. После остановки поезда отпирается дверь, и двое жандармов под белы рученьки выводят меня на белу светушку. Наручников не предлагают, что уже хорошо — клянусь, за всю свою жизнь я их так и не примерял ни разу. Хоть ситуации в моем времени бывали всякие, особенно в непростой юности… Но Бог как-то миловал. И на том благодарствую!
Все то же здание вокзала в стиле Дикого Запада. В последний раз я созерцал его из окна штабного поезда неполный месяц назад, в новенькой, отглаженной Маланьей форме поручика адмиралтейства. Полный надежд и будущих свершений.
Далекий шум прибоя за спиной и крики чаек немилосердно травят душу — до Золотого Рога отсюда какая-то пара сотен метров. И если бы не состав позади, можно было бы даже взглянуть на рейд… Я задираю голову, с наслаждением вдыхая соленый морской воздух полной грудью. Как там эскадра? Отремонтировали, подлатали? Заделали пробоины, выкрасили? Эх, увидеть бы обновленного красавца «Суворова»! Мой второй дом как-никак… С которым прошел немало. Впрочем, уже все в прошлом…
Перрон почти пуст, лишь вдали, на привокзальной площади, видно нескольких гуляющих. Среди прочих — одинокая дама в белом платье, с кружевным солнечным зонтиком… Внутри что-то больно сжимается.
А еще я покидал Владивосток после ночного свидания с Еленой Алексеевной. Первого нашего свидания с ней, и… И даже чуточку выше — прощальный поцелуй ее руки значил в тот момент для меня очень многое, если не сказать больше…