Падла не заставляет себя ждать и сейчас, дежурно просовывая усищи внутрь. Впрочем, ругаться с персоналом заведения пока не входит в мои планы, потому я стоически терплю неудобства. Желание продемонстрировать средний палец или хотя бы ударить по локтевому сгибу приходится подавлять.
Дождавшись с улыбкой Франкенштейна, пока тот свалит (вряд ли он читал книгу Мэри Шелли, хоть роман давно и вышел в свет), я вновь углубляюсь в размышления. Тем не менее улыбаться, кажется, здесь никому не запрещено, потому — пшел вон!
Минусы… Самый большой из них — полнейшая неизвестность. То есть что со мной будет завтра, через час, через пять минут — я не могу даже предположить. Еще один, немаловажный — я соврал. Соврал так, что за это можно лишиться головы. На полном серьезе.
Я опять верчусь на сетчатом ложе, и на сей раз талантливая кровать выдает что-то вроде похоронного марша. Того самого, что Шопена…
Впрочем, то вранье было вполне осознанным. И если когда-то мне предстоит отсюда выбраться, господа хорошие… Но ложь есть ложь. А ТАКАЯ ложь, учитывая мое положение… Плохо дело, в общем.
Гигантский зевок прерывает умственные потуги. То ли от перенапряжения, то ли от обеда, которым меня потчевали… Но глаза неумолимо закрываются. Не устаю поражаться гибкости нервной системы! Где я только не спал за последнюю пару месяцев! Дрых без задних ног на «Суворове» после Корейского боя и первой контузии… Что немаловажно, перед сражением — тоже… С упоением младенца гулял по царству Морфея среди сопок Маньчжурии, когда по пятам шла японская армия и над головой рвалась шрапнель… Храпел как суслик после попытки похищения японской разведкой (кстати, тот сон, с влитой наркотой, был самым крепким и лучшим!), сопел как убитый в тюремном вагоне давеча… А теперь вот засыпаю в крепости Владивостока. В каком-то из фортов.
Глаза окончательно закрываются, и я вытягиваюсь поудобней в своем последнем осознанном действии.
Большой колонный зал Государственной думы. Наверняка тот самый, откуда депутатов выгнал «усталый караул» во главе с матросом Железняком…
Я робко прохожу внутрь, усаживаясь на свободное кресло с краю. Рядом — бородатый дядька в черном сюртуке, что-то торопливо записывает в блокнот.
В президиуме собрания восседают: Николай Второй, Владимир Ленин и невесть как тут появившийся Дарт Вейдер. Поблескивая в черном шлеме отсветами огромной люстры, инопланетный харизматик уютно устроился аккурат подле вождя революции. Только на шлеме рога — явно выходят из образа. И если Ники не обращает на того никакого внимания, то Ильичу явно не по себе от такого соседства. И он нет-нет да и поглядывает на странного персонажа краем глаза. Кроме него, впрочем, всем, похоже, начхать на состав президиума. Ибо в зале происходит обсуждение важнейшего, волнующего всех сакрального вопроса: что делать с судьбами России-матушки? Речь за небольшой трибункой с двуглавым орлом как раз держит некий депутат. До боли напоминающий отчего-то Жириновского. Хотя что Жиру делать в девятьсот пятом?.. Просто похож, и все…
— …Погромы!.. Дождетесь, будут у вас еврейские погромы!.. — потрясая кулаком в воздухе, эмоционально распаляется тот. — Крестьяне… Крестьянство — в заднице!.. — При этих словах он оборачивается на Николая. У которого срежь усы — получится вылитый Медведев, говоря по-честному. Сидит себе, всхрапывает, как и положено.
Не дождавшись реакции, Жир продолжает активно жестикулировать:
— На фабриках рабочий день — шестнадцать часов, социальных гарантий — ноль, образования — никакого, кроме церковно-приходских классов… Прольете реки крови, свергнет вас сосед, уважаемый Николай Александрович!.. — Дойдя до кипения, Жир наливает из графина воды, присасываясь к огромному кубку.
Проснувшийся при слове «свергнет» Николай начинает о чем-то перешептываться с Лениным, который согласно кивает.
— Господин хороший, все так! — Царь задумчиво поглаживает бороду. — Но вот мсье Ульянов только что подтвердил: расстреляет он меня с семьей лишь в восемнадцатом… Так ведь, Владимир Ильич?.. — робко улыбается помазанник.
— Именно! — дружески кивает Ленин. — Так что всему свое вгемя, господин оппогтунист… — Безбожно картавя, Ильич не перестает ошалело косить в сторону Вейдера. Тому, впрочем, все происходящее — по фигу. У лорда более важное занятие: ситх то включает, то выключает лазерный меч, рассматривая его на фоне зала, производя им время от времени пробные пассы.
— …Так что, господин хогоший, покиньте тгибуну, здесь вам не место для дискуссий!.. Пагламент! — Ленин уважительно подымает указательный палец. Крайне неосторожно, надо сказать! Ибо как раз в этот момент, световой меч после очередного замаха, проходя аккурат по этому месту, срезает палец начисто…
В зале кто-то кричит, кто-то падает в обморок… Но Ильич с побелевшим лицом успокаивающе машет укороченной конечностью:
— …Отчаяние свойственно тем, кто не понимает пгичин зла, товагищи!.. Спокойно! Я — пгекгасно понимаю, потому и не геагигую на… — Меч рядом грозно взлетает вверх. — …На обстоятельства, господа!
В этот момент меня трогают за плечо. Рядом красивая девушка, вся в белом. Глаза полны сострадания.
— Идемте отсюда, вам тут пока не место…
— Куда? — покорно встаю я за ней.
— Покажу вам… — Не оборачиваясь, она плывет к выходу. В последний раз обернувшись, я вижу на трибуне все того же Жирика, машущего рукой. «…За Дагестан!..» — доносится от него напоследок.
В длинном коридоре, теряющемся вдали, пустынно, только красивая девушка в белом платье, мило улыбаясь, стоит рядом. Множество дверей в стенах… Любопытство заставляет меня подойти к одной из них, и девушка согласно кивает:
— Загляните же! Ну?
С опаской нажимаю ручку, и створка подается.
Огромное, теряющееся за горизонтом поле. Множество возводимых зданий на бесконечном пространстве, строительством которых поглощены тысячи людей. Бегают по лесам с тачками, таскают кирпичи мешками, прямо на своем горбу, не жалея сил. Красят, пилят, замешивают раствор, и никто из них не отдыхает — каждый покорно занят своим делом. Все строения в разной степени готовности, от фундамента с грудой кирпичей до… Просовываю голову, заглядывая внутрь глубже, — теперь понятно! Это не просто здания, это церкви — храм поблизости почти закончен! Золотой шпиль устремлен в небо, несколько человек с трудом затаскивают по хлипким доскам православный крест. Тяжело и опасно: отсюда хорошо заметно, как крест цепляется краями, едва не падая. Но люди все же общими усилиями водружают конструкцию на купол. Собор полностью готов и выглядит празднично, будто с пасхальной картинки: белые стены, золоченые купола…
Внезапно что-то происходит. Гигантская трещина вырастает снизу, ширясь и множась по стенам извилистой молнией. Здание начинает шататься, вниз летят кирпичи вперемешку со строителями. Быстро складываясь пополам, только что построенное сооружение погребает под собой всех строителей…
Я ошеломленно оборачиваюсь к девушке:
— Что это?
— Смотрите дальше, — кивает мне она. Глаза у нее отчего-то влажные.
Вновь осторожно просовываю голову внутрь. Из-под груды кирпичей, белые от пыли и окровавленные, начинают выбираться люди. Сперва один, следом еще несколько. Те, кто вылез, начинают быстро-быстро и будто как-то обреченно разбирать хаос завалов…
— Они что, снова будут ее строить?!. — доходит до меня наконец. — И так каждый раз? И… Все остальные?..
Девушка утвердительно кивает в ответ.
— Зачем?
— Это наказание… Тем, кто разрушал их при жизни.
В растрепанных чувствах я плотно закрываю удивительное зрелище.
— Хотите еще? — грустно смотрит на меня красавица.
Хочу. Молча подойдя к следующей двери, я надавливаю ручку.
Здесь тоже поле, только иное — с пожухлой травой и воронками, будто после артобстрела. Странно, как же так? До двери пара шагов, а все настолько изменилось?..
Тысячи солдат и офицеров в форме… Странно! Кто-то в мундире царского образца, а кто-то… Средь фуражек я отчетливо замечаю буденовские папахи со звездами, морские бескозырки… Дальше не разглядеть, ряды теряются вдали. Выстроены правильными шеренгами — батальон к батальону, полк к полку. Почему-то все на коленях, головы склонены вниз… Что такое? Это же армия?
Я просовываю голову глубже, и по ушам ударяет многоголосый, в миллион децибел, хор голосов:
«…Клянусь всемогущим Богом перед Святым Его Евангелием в том, что хочу и должен его императорскому величеству, своему истинному и природному всемилостивейшему великому государю…»
Читают текст царской присяги, я слыхал его в девятьсот пятом. Но при чем тут… Я приглядываюсь внимательней — среди буденовок и фуражек нет-нет да и мелькают петлицы на защитном хаки. Что появились уже в устоявшемся СССР.
«…Но за оным, пока жив, следовать буду, и во всем так себя вести и поступать, как честному, верному, послушному, храброму и расторопному солдату надлежит…» — декламирует невероятных размеров хор.
И тут до меня наконец доходит. Я оборачиваюсь назад, осененный внезапной догадкой:
— Они… Все они нарушили?.. Изменили своей присяге?!.
— Да.
Не в силах закрыть эту дверь, я прислушиваюсь к финальным словам клятвы:
«…В заключение же сей моей клятвы целую слова и крест Спасителя моего. Аминь!»
Секундная пауза, и хор начинает вновь: «Я, гражданин Союза Советских Социалистических Республик…»
Так и стоят они тут. В веках, в бесконечности. Бессчетное количество раз повторяя ту присягу, что так опрометчиво нарушили когда-то. На коленях, не в силах разогнуть спину и взглянуть вокруг, все повторяя и повторяя слова клятвы Богу и царю… Советскому Союзу… России…
И еще, церкви в предыдущей комнате, что возводятся и рушатся в безумном круговороте… И дальше — великое множество дверей, за которые страшно даже заглядывать. Я, кажется, догадываюсь, что это за место. Это…
— Скажите… — с трудом справившись с эмоциями, приваливаюсь я спиной к деревянному, в чудной ажурной резьбе, косяку. — Я видел в президиуме, с царем… Только что. Он…