Лицо ее резко меняется. Становясь из грустного очень серьезным и даже гневным.
— Он здесь. Только… Только испытание у него не как у большинства.
— Какое же?
Передо мной тут же рисуются раскаленные сковородки, черти с вилами… Огненная геенна и жуткие мучения с воплями большевистских вождей.
— Все проще и одновременно сложней… — Она будто читает мои мысли, вновь грустно улыбаясь. — Они вечно находятся с тем, с чем прожили внутри всю свою жизнь. И нет у них надежды на избавление от этого чувства…
Подойдя к двери напротив, та открывает ее сама. На сей раз я не заглядываю внутрь, все видно и без того.
Низенький человечек в пальто и кепке, что только что заседал в президиуме с царем, беспокойно ходит туда-обратно, меряя мелкими шагами небольшое помещение. Здесь нет рушащихся церквей, нет поля с воронками. Отсутствуют даже мифические сковороды и черти — просто комнатка размером не больше моей камеры в крепости. Но…
И тут меня накрывает. Из распахнутой створки, едва не сшибая с ног, чуть было не укладывая на пол в чудовищном спазме, на меня обрушивается чувство животного, первобытного, всепоглощающего страха. Ужаса, с которым не в силах совладать ни единая живая душа на земле…
Корчась в судорогах, я машу девушке рукой, и та закрывает жуткую камеру. Едва придя в себя, я спрашиваю:
— А как же колонный зал? Он ведь тоже там? С царем?..
— Здесь нет времени и пространства… — Она глядит на меня с грустной жалостью. — Там — удел помазанника, здесь — участь сменившего его… А хотите, я покажу, что может быть с вами? Вот ваша дверь, идите же за мной… — Девушка проходит к следующей, маня меня рукой, поворачивая светящейся ладонью замок. Я с ужасом слежу за действиями красавицы, не в силах пошевельнуться. Щелчок, и…
Грохот открываемой двери — и сразу грубый голос:
— Одеваться!
Хлопок, звук задвигаемой щеколды. Мокрая от пота гимнастерка, лоб в липкой испарине. С трудом прихожу в себя от кошмара — приснится же такое… За скупым оконцем занимается рассвет — проспал я очень долго. Механическими движениями, мало чего соображая, натягиваю сапоги. После, как могу, оправляю одежду.
Не успеваю я подняться на ноги, как вновь слышится возня с замком.
— Выходь!
Пришли двое караульных и офицер. Охраняют меня в крепости не жандармы — те сдали меня на руки местному гарнизону. Такие же солдаты, поручик примерно моих годов. Вижу его впервые, как и тот меня: парень удивленно косит глазом на дыры от погон. Да, брат, бывает…
Когда меня вели по коридорам вчера, я мало что успел рассмотреть. Ясно одно: обстоятельства, приведшие меня сюда, — сверхординарные, и крепость явно не предназначена для содержания заключенных. Над головой низкие сводчатые потолки одноэтажного форта, или каземата — черт его разберет, как там устроено, в крепостях… Повсюду царит сырость, хоть здание старым и не назовешь: потрескавшиеся куски относительно свежей штукатурки грозят рухнуть на голову. А в тех местах, где ее нет, — полукруглые своды, сложенные из камня, давят своим весом на черепную коробку… Не знаю, как это объяснить, но — давят, и все тут.
Место, где меня содержали, — подвал, ибо мы все время поднимаемся. Один поворот — ступени, второй — тоже лесенка… Наконец конвоир открывает массивную дверь, и меня обдает потоком свежего воздуха. Лишь в сравнении становится понятно, какая там, внутри, царит духота!
Дайте, дайте же, блин, надышаться, хоть на миг остановившись!.. Но не дают — меня уже ждет знакомая пара колясок с жандармами. Опять в Морское собрание? Эй, вы, я не сбегу (наверное), отпустите ужо к Маланье! Готов даже ей дать, ради такого случая! То-то порадуется дивчина! Впрочем… Не уверен, что готов. Я подумаю.
Как только я неуклюже забираюсь в коляску, та немедленно трогает. И все вокруг, что меня бесит, происходит в полном молчании, мать его!!! Молча отдали, молча приняли… И даже кучер, что на козлах, молча щелкает кнутом! Окромя «входь», «выходь» да «одеваться» — я не слышал за сутки ровным счетом ни-че-го! Если не считать разговора непонятно с кем в адовом сновидении, конечно… Но — отнесу на счет стресса и воспаленной фантазии, так как-то спокойней живется. Вот действительно попаданец…
После мрачной сырой камеры мне интересно буквально все: и неуклюжие деревянные ворота, возле которых мы притормаживаем. И низкий кустарник вдоль дороги, что зовется… как там его? Ива или еще какая-нибудь хрень… Мир, как я люблю тебя, оказывается!
В просветах между деревьями мелькает синева Золотого Рога, и все мое внимание молниеносно переключается на корабли… Но… Флота нет! Точнее, основная масса кораблей, что стояла вчера еще, куда-то делась? Неужели все же пошли на Сахалин?
В бухте и впрямь темнеет лишь несколько небольших крейсеров да какой-то броненосец явно устаревшей конструкции… Виден неудачник «Громобой» — все еще ремонтируется, бедолага! Сердце вновь обливается кровью: а ведь Рожественский собирался меня с собой брать… Когда-то. Получается, последняя, затаенная где-то в глубине души, под сердцем, надежда — и та не состоялась…
Зажатый с обеих сторон жандармами, я жадно выглядываю то, что еще несколько недель назад считал своим домом. Или несостоявшимся призванием, как удобней…
Задница кучера на козлах (именно она расположена передо мной) вдруг приподымается, и тот с силой натягивает поводья.
— Тпру-у! Ваше благородие… — орет тот назад. — Дерево повалилося!..
Любопытство заставляет меня привстать, что немедленно пресекается рывком назад.
— Не вставать! — Старший из жандармов, унтер, судя по лычкам, конечно, выеживается. Кучер спрыгивает, и действительно: небольшая поваленная береза преграждает путь лошадям. И мне в коляске. Аккурат за поворотом. Че делать будем? Фиг я вам стану помогать древесину оттаскивать, кстати говоря. Сами подвизались, сами и справляй… тесь…
Додумать ехидную мысль до конца я просто не успеваю. Дальнейшее наблюдаю, будто в покадровой перемотке фильма.
Истошный вопль звучит откуда-то сзади.
Сидящий слева жандарм вдруг каким-то невероятным образом, нарушая все законы физики и гравитации, выныривает из пролетки в горизонтальном полете, исчезая за тентом. Пробормотав по пути что-то вроде «Хык…». Не успеваю я мысленно подивиться столь неожиданным способностям последнего, как чья-то темная тень возникает справа от коляски.
Жандарм, что справа, с диким криком бьет ногой в ее сторону, и на миг та исчезает.
На нас напали? Медленно, как мне кажется, очень медленно конвоир срывает с плеча винтовку, передергивая затвор и направляя оружие на улицу. Да что ж ты так тормозишь-то, родимый? Не понимая толком, что делаю, я наваливаюсь на ствол всем своим весом. Очень вовремя, кстати: как раз в момент выстрела и вторичного появления нападающего. Пуля уходит в землю, а дальнейшее для таинственного ниндзя лишь дело техники: в следующий миг вырванное оружие летит куда-то в сторону. Опять же крайне медленно, будто обыкновенная палка. Поблескивая в солнечных лучах металлическими деталями граней. А жандарм, хоть и нехотя, повторяет траекторию своего коллеги — вылетает прочь. Только теперь мне становится окончательно понятно, что никакие это вовсе не летные способности военной жандармерии… А всего лишь сила и ловкость тех, кто их отсюда, из коляски, выковыривает. Одного за другим.
Секунду я смотрю в глаза только что заскочившего на подножку человека. Очевидно, ты пришел за мной? Мне тоже лететь в горизонталке, да?
На разбойнике новое, с иголочки, гражданское платье. Всклокоченная борода и… И отчего-то задорно улыбающиеся глаза. Ты всем жертвам так сияешь перед выбросом, ага?
Время вновь приходит в нормальное движение, и все вокруг неимоверно убыстряется.
— Ваше благородие… — Истошный шепот последнего, а особенно «благородие», вселяет все же надежду, что вслед за жандармами я не вылечу. — Лошади ждуть за березомй, тикаем!
Ну, тикаем так тикаем!
Одним движением я спрыгиваю на землю, с удовольствием задействовав застоявшиеся в заключении мышцы. Разбойник, или кто бы он там ни был, указывает мне в сторону поваленного дерева, и я со всех ног припускаю туда. Как же здорово пробежаться всласть! Оценит лишь тот, кто три дня почти не ходил…
Позади слышна борьба и громкие стоны, и я все-таки оглядываюсь. Уткнув пятерых жандармов мордами в землю, хлопцы в гражданском ловко скручивают им за спинами руки.
— Ваше благородие, сюда! — Высунувшееся из кроны лежащей березы очередное бородатое лицо уже призывно мне машет. Да вас тут, гляжу, целая шайка…
Мне указывают обежать дерево, но я, как полный дурень, на радостях лезу прямиком. Отчаянно борясь с хлещущими ветвями и порядком исцарапавшись. Продравшись сквозь бурелом, я вижу перед собой молодого парня и нескольких лошадей. Тот призывно свистит изо всех сил.
И только сейчас, когда лошади передо мной, а повязавшие жандармов мчат со всех ног сюда, у меня зреет риторический вопрос. Который, в общем, напрямик парню и задаю:
— А вы кто, собственно, хлопцы?
Мысли о японской разведке и подобной фантастике развеиваются сами собой: уж больно морды русские да произношение рязанское…
Тот все же мнется в ответ, стесняясь. Ну же?
— Енерал Мищенко вас ждеть, ваше благородие… — прорывает парня наконец. — Вот форма, надеть надобно! — бросает мне в руки какой-то пакет, сам быстро срывая с себя одежду.
«Так вы казаки!!! Переодетые! Как же я сразу… Мищенко, наконец-то!.. — С облегчением разворачивая бумагу, я лихорадочно путаюсь в вещах. — Спас, вытащил…» — Натягивая казачью гимнастерку, я безбожно торможу.
— Скорей, ваше благородие… — торопят меня подбежавшие, тревожно оглядываясь и к чему-то прислушиваясь. Парни давно поскидывали с себя вещи, мигом оборотившись в привычных взгляду казаков. — Ежели чего, вы рядовой казак Шестого Донского казачьего полка, енерала Краснощекова…
Краснощекова так Краснощекова… Хоть Красна Солнышка, прости господи!
Наконец все на мне. Синие с лампасами штаны, зеленая гимнастерка — в военном Владике таких казаков сотни! Лошадь!