Чтобы адекватно отреагировать, Ливанову пришлось бы отвлечься от Алиного аккуратного ушка, в которое он шептал свои соображения по поводу банановой книгоиздательской отрасли в целом и отдельных ее представителей в частности. В купальнике исполнительный директор смотрелась о-го-го. Бюст у нее оказался на пару номеров круглее, чем притворялся под платьем, а животик был небольшой, мягкий и слегка пружинящий под рукой. Ливанов предпочел не отвлекаться.
— Красота, Паша, — отозвался он. — Ты обалденно все организовал. Ты лучший из моих заграничных издателей, за это я тебя и люблю.
— Дима, перестаньте, — хихикнула Аля, отодвигая его ладонь. — Остров же.
— Ты правда думаешь, что тут повсюду камеры?
— Конечно. Это ведь чья-то частная собственность.
— Черт, — сказал Ливанов, вытягиваясь на шезлонге и обозревая близкий клаустрофобный горизонт. — Ты не объяснишь мне, дорогая, почему мне так хочется презреть чью-то частную собственность, что-нибудь спереть, взорвать или как минимум насвинячить? Именно здесь и нигде больше.
— Наверное, вам надо поменьше пить.
— Не надо! — авторитетно встрял Паша. — Кстати, я тут прихватил кой-чего с презентации. Как ты смотришь, Дим?
Ливанов кивнул, ненавязчиво возвращая руку в исходное положение:
— Наливай.
Пляж состоял из полупрозрачного белого песка явно стеклянного происхождения, песчинки были идеально круглые, как мелкий бисер без дырочек. Море синело по контрасту чистым ультрамарином из тюбика. Шезлонги стояли попарно, деликатно наводя на мысль; Паша притянул по песку третий, и стало совсем уж непристойно. Кроме них, больше никого на пляже не было.
Ливанову здесь не нравилось.
Паша разлил по пластиковым стаканчикам коллекционный коньяк, они выпили на троих, исполнительный директор эротично облизнулась, в ее темных очках отражались две скучные ливановские морды. Позвонил Юрка Рибер, многословный и восторженный, непостижимый на своей бесконечно далекой волне. Похоже, он и мысли не допускал, что, отстрелявшись на Острове, Ливанов не вернется обратно, в лоно судьбоносной в глобальном масштабе дайверской экспедиции. Разубеждать его было муторно и лень. Ты последний романтик, Юрка, за это я тебя и люблю, но, господи, какой же ты дурак. Что-то последнее время вокруг развелось слишком много дураков, хотя казалось бы.
Паша самозабвенно наслаждался островной халявой, ради которой, собственно, все и было задумано. Аля тоже наслаждалась, правда, чуть сдержаннее, в ее планы, догадался Ливанов, почему-то входило еще и продать пару-тройку экземпляров банановой «Валентинки». Мальчика отправили загрузить книги назад в торпеду, тот рванул с ускорением, явно собираясь вернуться и остаток дня тоже оторваться по полной. Собственно, и ему, Ливанову, ничто не мешало…
Если б он не видел происходящего насквозь, не замечал, как не замечали издатели, второсортности этой халявы для бедных, грубой виртуалки от щедрот, отката на неизбежное зло бананового компонента в давно уже отдельной, автономной, самодостаточной островной действительности. Этот пляж, равно как и тот банкетный зал, наверняка специально держат для таких вот случаев, под разнарядку, для шаровиков — чтобы не портили пейзаж. А на Остров как таковой тебя попросту не пустили. Дмитрий Ливанов — недостаточно крупная величина, чтобы удостоиться приглашения на Остров. Даже твое гражданство вряд ли удосужились тут заметить, вписав, а вернее, списав тебя под банановую квоту, в материк, который Острову со скрипом приходится терпеть.
Не так часто Ливанова тыкали носом в некую субстанцию, недвусмысленно и убедительно указывая на его место в системе других, чуждых, по определению высших уровнем координат. В окопавшемся на Острове мире другого бабла, других ценностей и ориентиров вся его жизнь, книги, моральный авторитет обращались пшиком с такой презрительной неизбежностью, что для сохранения лица и самоуважения следовало сопротивляться, напрягая все внутренние силы. А напрягаться не хотелось. Не хотелось вообще нифига — только уехать отсюда.
Однако и самостоятельный отъезд вопреки радужным планам издательской троицы выдоить до дна перепавший им с неизмеримо высокого островного стола великолепный халявный день потребовал бы отдельных усилий. Проще было высидеть. А потом немедленно домой. В эту страну, без которой, оказывается, ему невозможно долго прожить. На Соловки.
Пришла эсэмеска от Катеньки, чересчур длинная для жанра, вызывающая в воображении жалостливую картину тонкого пальчика, бесконечно и неутомимо тыкающего в клавиши. Ливанов отписал «люблю»: минимум тыков, а ей хватит не меньше чем на сутки счастья, или что там у нас вместо него. Как бы взять ее с собой, черт, надо продумать, не на глазах же у Лильки, а Лильку я на Соловках никуда не дену. Ладно, как-нибудь в следующий раз.
Запыхавшись, вернулся издательский мальчик, почти на бегу сдернул майку и со свистом врезался в синьку поддельного островного моря. Паша подорвался следом, увлекая за собой красавицу-супругу, та пронзительно завизжала и несколько раз призывно оглянулась на Ливанова. Он подмигнул ей вслед — хорошая, правильная баба, достойная чего-то получше этого радостного бананового алкоголика, — и позвонил жене.
Они давно уже общались по телефону междометиями, со стороны в этом шпионском диалоге — как-там-ничего-а-ты-ну-да-все-да-да-пока-целую — не прослушивалось ни малейшей информации, а между тем их разговоры содержали в себе всё. Сплошные знаки-символы, вобравшие в себя все их бесконечные разговоры на протяжении длинной, чудесной и относительно, с поправкой на страну, счастливой совместной жизни. Жизни, заточенной под вечность, хотим мы того или нет — потому что есть Лилька. Достаточное и необходимое условие хоть какой-то вечности.
Спросил про нее. Тоже давно запароленное: «Как Лилька? — Хорошо», — плюс иногда пару коротких ярких деталек, точечно рисующих картинку, на которой все действительно хорошо, почти как в жизни, долгой и счастливой. На расстоянии, по телефону, в жанре краткого и емкого обмена сведениями между опытными резидентами иностранной разведки, эта картинка выходила особенно убедительной. Ливанов порой и сам в нее верил.
— Ничего, — сказала жена. — Приболела.
— Горло? — внезапно охрипнув, спросил Ливанов.
— Да.
В ее коротенькое, почти без гласной, «да», вместился зоопарк и жирафы, и гора мороженого на чайной ложке, и внук Герштейна, восхищенно глядящий в Лилькин разинутый рот, а ты молчал, ты ей позволил, черт, черт! Жена, конечно, ничего не сказала, никогда она не озвучивала упреков, не вербализировала его вину, становившуюся от этого еще более острой и непоправимой. Если бы между ними хоть иногда происходили сцены с потоками компромата и взаимных обвинений, многое, наверное, казалось бы легче. Ну мало ли, дочка приболела, ну горло, ну отец-идиот накормил ребенка мороженым… Пускай бы вспышка, разряд, громоотвод, — но ничего подобного не было, ни малейшей поблажки, на такой вот женщине он женился, и это уже навсегда.
— Я приеду, — сказал Ливанов, судорожно проглатывая что-то жесткое и колючее. — Завтра. Может, сегодня.
— Ждем.
— Целую.
Вернулись Аля с Пашей, мокрые, смеющиеся, в обнимку: наконец-то до этого лопуха дошло, какая рядом с ним роскошная баба. Не отпуская ее плеча в сверкающих каплях-бисеринках, издатель свободной рукой виртуозно разлил по стаканчикам остатки коньяку:
— Ну, давайте, чтоб не в последний раз! Кстати, Дима, чего там у тебя еще есть перевести?
— Это к Володе, — отмахнулся Ливанов. — Договаривайтесь, я всегда.
Начинало смеркаться, однако из-за кондишенного купола и виртуальных примочек Острова было не разглядеть, где именно садится солнце. Прикрыв глаза, он представил себе медленный и широкий, переливающийся от лилового к золоту на спинах пологих волн, закат на Беломорском побережье. Нет, сегодня же домой, как можно скорее вылечить Лильку, и на Соловки. На Соловки — потому что если есть в мире место, где человеку может быть по-настоящему хорошо, свободно и даже, предположим, счастливо, то это — там.
Ливанов поднял веки, и замкнутый клаустрофобный горизонт резанул по глазам. Море сгустило цвет и стало похоже на ту краску, что выпадала в осадок в ненавидимом им когда-то школьном химическом опыте. Вечерние яхты ловили невидимый закат в пошло розовеющие паруса. По белому песку от белых шезлонгов протянулись серовато-фиолетовые тени.
Из кармана тенниски издательского мальчика, заплывшего чуть ли не за горизонт, а возможно, таки за, торчал, зацепленный за колпачок, толстый черный маркер. Ливанов бесцеремонно вытащил его, проверил на гладкой спинке шезлонга, затем стер закорючку пальцем: стиралось до обидного легко и бесследно, однако все-таки лучше, чем ничего.
На глазах у хихикающего Паши и потрясенной Али он старательно, будто первоклассник, вывел на белом пластике черное, контрастное, заметное издалека короткое слово.
— Я все понимаю, Чопик, — сурово сказал Иван Михалыч. — Понимаю, дети. Но так нельзя. Если я спущу самоволку тебе, на студии вовсе не будет дисциплины.
— Но я же передала вам сюжет…
— Сюжет Рубанова за тебя сделала, скажешь ей спасибо.
— Скажу, конечно. Только Дашка там ни слова от себя не дописала. Начитала и заклеила, и все.
— И все, Чопик. Зайдешь в бухгалтерию, я там уже тебе выписал.
— Иван Михалыч…
Смысла не было, Юлька прекрасно понимала. И все равно пролепетала еле слышно и глупо, как маленькая:
— Ливанов же с вами договорился…
— Он-то, может, и договорился. Я с ним не договаривался. Твой Ливанов, слава богу, у меня не слу… не работает. И ты тоже. Давай, давай, свободна.
И прибавил отечески:
— Самому жалко, Чопик, а что поделаешь? Ну да ты не пропадешь.
На глазах у сочувственно притихшего Дениса Мигицко, торжествующей Дашки Рубановой (вот стерва, а кто б мог подумать?), нескольких ранее вычисленных стерв и прочих коллег Юлька гордо пересекла ньюз-рум наискосок от редакторского кабинета до бухгалтерии и через десять минут еще раз, к выходу в коридор на четырнадцатом этаже телецентра. Поскольку месяц начался не так давно, выданных ей денег хватало, за вычетом обязательных взносов в оба семейных бюджета (так называемые бюджеты все равно таяли где-то до двадцатого, а с поправкой на инфляцию и до пятнадцатого, но традиция дисциплинировала мужей), ровно на посидеть в кафешке напротив. Никаких более креативных идей Юлька и не придумала.