– Мои сознательные уровни – это что, конструкт?
– Отчасти. Анатомический театр, который искренне уверен, будто, кроме него, на сцене личности больше ничего нет.
– Хорошо же… – Редвинг закипал от гнева.
Он решил отпарировать подколкой, которую услышал лишь недавно:
– Если самосознание – иллюзия, то кого дурачат?
– Того, кто сейчас говорит. Вас.
И нахлынуло.
…из ниоткуда выскочили желания, мысли, потребности, ветвящиеся, подобно летним молниям, по всей протяжанности его здравомыслящего естества, так что не имел он выбора, кроме как слиться с ними, как ни яростны и стремительны оказались они. Слияние произошло так быстро, что идеи, мысли, воспоминания стали сталкивающимися в воздухе дрожащими, размытыми стрелами; они пружинили и щетинились оперениями, рикошетировали, застревали в «том, кто сейчас говорит», а Вивьен ожила и пустилась к нему сквозь клубящийся шлейф пара, сталкиваясь с его мыслями, пока он стремился добыть воспоминания, больше не причиняющие боли, воззвать к подвластной ему смерти; затем желание к Вивьен воспылало снова; воспоминания всегда остаются воспоминаниями – сейчас; преимущественно смешанные со сдавленной болью или радостью, они опускаются на места и выдают прошлое…
Вивьен схватила Редвинга в объятия и затрясла, но голова его падала на грудь, и привести его в чувство не удавалось.
– Ты что наделал? – заорала она Крутиле.
– Он должен узреть глубины своего естества.
– А почему он тогда слюни пускает?
– Ты попробуй его удерживать, но постарайся не заговаривать с ним.
Она обхватила Редвинга руками и ногами, заключила в кокон, внутри которого его тело теперь сотрясали всхлипы.
…они ринулись ему навстречу, как скоростной поезд из образов, терпящий крушение: чудовищные формы, точно из абортария – потные, ворчливые, возникали они из мрачной бездны тысячелетий, крались на четвереньках, хрюкали, пыхтели; млекопитающие и даже предшественники млекопитающих… формы, так и не обретшие окончательной реализации в дискретных организмах, наслаивались друг на друга, разбрызгивались, он не понимал, где конец одного и начало другого, это было ужасно: призрачная блестящая плоть… щупальца сматывались и присасывались, разматывались и сокращались, стоны, глаза-щелки без век, жутко колышущиеся на тонких стебельках плоти… громоздкие грубые горы плоти, чешуйчатые схроны, жуткие кусачие шипастые перья, пленка желтых токсинов, сегментированные острые хвосты, кряжистые рога, нездорово-желтые клыки, сверкающие когти… ароматные и ядовитые запахи, толстолапые косопалые твари, толстые брови, острые желтые зубы, шишки вместо суставов, бугры вместо коленей, тошнотная ирризация по бледному желатиновому подбрюшью, на коже поблескивают омерзительные пленчатые чешуйки…
…а инопланетянка сплеталась со всеми этими предковыми воспоминаниями, мнимыми ужасами: ее толстые широкие поросячьи уши, нос, похожий на рыльце, все мерзости ее обширных телес… всё это пробуждало в нем предельное отвращение, желчь подкатывала к горлу… ее жуткая зияющая пасть, ее лыба, как у той толстухи на пляже, которая оседлала меня, сдавила горами белой расплывшейся плоти, придушила, не могу дышать, она катается по мне, маленькому, удивленному, хихикает и трется своим телом обо всё мое тело, ее кислые выделения заставляют меня поперхнуться…
Крутила проговорил:
– Следи за хищниками.
Вивьен окружила стая рассерженных птиц. Они стали тыкать ее клювами и пронзительно галдеть. Она расталкивала их. Налетали новые. Метили ей в глаза. Она наносила им тяжелые удары. Резкий укус распорол кожу на спине. Вивьен вскрикнула. Одна птица захватила метким клювом кончик ее языка.
…и вот она, обнаженная память… женщина на пляже, а он совсем малыш…
…нужно снова про нее забыть… подумай о чем-то другом…
…тени пауков, мелькающие на покрытой кратерами поверхности луны, невежда Эшли, который поэзии от рецепта тушеной капусты не отличит, странно, что я еще не ссохся за столетия ожидания своей очереди, телескопы времени, угрызения совести, тонущие мечты и грезы, их уносит великая река, они как лодки, борющиеся с потоком, обреченные исчезнуть, без следа слиться с прошлым, где рождены, эпохой, где лишь молодым суждена достойная смерть, утонуть, быть может, в каком-то ужасающе глубоком потоке, в море, о, море алой тоски и ужаса…
Частью себя он знал, что эти образы взмывают из Подсознания, метя в него. Там что-то вызрело. А теперь рванулось на свет из теней, призывно выкликая Надсознание, сея ужас на своем пути. Во внутреннем театре Редвинг мог теперь наблюдать за этим спектаклем – не без предательского облегчения.
Вивьен ударила двух каркающих птиц с такой силой, что те разлетелись на обломки. Машины, подумала она. Фрагменты закувыркались прочь.
Крутила игнорировал птиц, он обращался к извивающемуся Редвингу:
– Ваше обезьянье Подсознание часто использует режим трикстера, оно остроумно внедряет в речь отдельные слова или целые фразы. Классическая ваша литература, как и современная, пестрит шутками о непокорных Подсознаниях. Я много такого читал. Вы называете его фрейдистским, что б то для вас ни значило.
…он сражается с воспоминаниями о толстухе, с неприкрытым страхом перед ее громадой, которая вот-вот раздавит его худощавое тельце, размажет…
Нужно склониться, прошмыгнуть мимо зловонной памяти, сфокусироваться на более светлых мыслях, самое страшное уже позади, смотри вперед, контролируй свое сознание…
…Редвинг летит через сокрушительные ощущения, но столкновения оставляют в нем достаточно присутствия духа, чтобы выпустить шипы надежды и приглушенной завистливой радости. Эукариотическая многоклеточная двусторонне-симметричная жизнь, парят слова рядом с ужасными видениями. «Бог – то, чем становится разум, выходя за пределы доступного нашему воображению», – ткричит кто-то, но, когда Редвинг поворачивается посмотреть, чьи это слова[47], удушливый воздух будто сужается, препятствует движениям; точки опоры, чтобы, зацепясь за нее, крутануться, Редвинг не находит, но его донимает ощущение качества всего этого. Воспоминания обуревают волной: яростные оттенки тосканского заката, искра вдохновения, серая боль утраты – всё это накатывает стремительно и жестко, не мешая, однако, различать каждое слово, сказанное медленным голосом, должно быть Надсознанием, и слова эти каким-то образом отдаются в его голове, словно колокол поминальной службы:
кремний
возможно
не
оптимальная
среда
для
сознания
взглянуть на углерод
способный
образовывать
длинноцепочечные соединения
ибо в отличие
от
кремния
углерод
образует двойные связи
а те позволяют значительно
усложнить химическую
организацию
и тогда уж кремний
порождает
иное сознание
не сдерживающее
способность
кремния
перерабатывать
информацию
более
эффективно.
…и Редвинг явственно видит, что он сам лишь нота в симфонии, был ею всегда, был колесиком в сложном механизме ручной работы, узлом гигантской сети обработки информации; некоторые клапаны его сердца не закрываются так, как должны, правый желудочек увеличен, сердечная аритмия и норов блуждающего нерва периодически вытаскивают вилку из розетки, и он падает во мрак, где обитает лишь Подсознание.
Вивьен после атаки птиц поумнела и почла за лучшее наблюдать.
– Вы это сделали просто затем, чтобы я не смогла разбудить капитана Редвинга, не так ли?
Крутила отмахнулся величественным жестом четырех конечностей и сказал:
– Подсознаниям свойственна занятная приматская походка – постоянное контролируемое падение на задние лапы, всегда прерываемое страховочным движением, моторной памятью, как вы ее называете. Неустойчивость! Вот ключ к вашим талантам импровизации.
– Мы ее развили, так? – Вивьен махнула в сторону великанши с пародирующей жест Крутилы величественностью. Инопланетянка внимательно наблюдала за происходящим, глаза ее светились искренним интересом. – Они, большие обезьяны вроде нас, тоже наделены этим качеством, верно? Значит, приматы легче перескакивают к принципиально новым идеям – превосходят в изобретательности таких, как вы, тех, кто обходится совсем без бессознательных уровней!
Крутила кивнул и улыбнулся зловещей улыбкой.
– О да, это относится к нам и Народу Чаши. Способность открывать Подсознание по своему желанию ключевая для формирования устойчивого долгоживущего общества. Мы можем приглушать стрессы, бурлящие на нижних уровнях. Все древние разумные виды это умеют! Они и мы развили такую способность давным-давно, прежде чем даже научились летать к планетам.
– Значит, мы слишком примитивны для таких как вы?
Крутила встретил этот вопрос хмурым выражением морды, тоже уродливым и мрачным.
– Обучающий пример. Вы, общественные обезьяны, продемонстрировали в Чаше способность сформировать быстрый альянсоюз с видом, который именуете силами. Этот вид тоже перемещается на двух ногах, юн, незрел и опасен.
– Значит, силы – протообезьяны? – Вивьен понятия не имела, кто такие, черт побери, эти силы, и никогда с ними не встречалась.
– Пока ваше племя не явилось туда, они были счастливы.
– Счастье – это, знаете ли, еще не всё.
…гребаные птицы приближаются к ней, он это видит, ныряют к ней, кричат, воркуют, машут уродливыми клювами, а он застыл в ледяной неподвижности, способный пошевелить лишь взором; потом птицы с воплем уносятся, потому что не всякий опыт приносит результат, да? – и вот оно, речное течение, тема которого – ты, смотришь спектакль на сцене, вокруг коей твое мысленное око увлеченно возводит затхлые подвальные стены тайн. «Мне кажется, это какая-то неправильная сказка», – ухитряется сказать Редвинг и чувствует слабое нажатие пальца на спуск; он сжимает крепкой хваткой пушку, которую отложил было, но какая-то часть его – и снова не он сам на экране сознания – снова цапнула оружие, так что рукоятка теперь целует его пальцы – без страсти, словно старая любовь, чьи чувства иссушены временем.