ения и в первый раз создал меня, а во второй поместил свое бремя на мое лоно столь же твердо, как Монфалькон поместил общественное бремя на мою главу, когда четыре года спустя надзирал за моей коронацией…
Стол вновь сделался дорогой, а головы по обе стороны – птицами-мертвоедами, ожидающими поклева трупа. Она решительно отогнала образы прочь. Такие картины навещали ее отца, когда он безумел, видя во всяком глазу обвинение, слыша во всяком гласе просьбу отдать долю его хрупкой сущности, пока, дабы закрыть глаза и заглушить голоса, он не стал обращаться все чаще к отчаянному убийству, ряженному Справедливостью. И погибли родные лорда Монфалькона, и братья с отцом лорда Ингльборо, и возлюбленная с сыном сира Томашина Ффинна – умерщвлялись целые дворы, целые деревни. Будь он жив, король Герн мог бы казнить население Альбиона до последнего младенца в попытке отогнать мучившую его вину за отвержение Долга. И тогда Монфалькон, весь Террор и все бедствия утешавший себя сей целью, не утративший разума лишь потому, что сделал Глориану своей Верой, короновал ее, сделал ее Государыней, объявил новый Златой Век, наименовал ее современным и миролюбивым Периклом в женском обличье, наименовал ее Справедливостью, Милостью, Любовью, Жалостью и Надеждой и за одну ночь выдворил Хаос из Альбиона – и добыл Свет для Альбиона, Доверие для Альбиона, Истину и Достоинство для Альбиона и всех земель ее Империи – и в первые пять лет правления Королевы Глорианы Первой сие преобразование считалось исключительно ее заслугой, в то время как Монфалькон, сделавшись скромным и скрытным по привычке и вследствие характера, по-прежнему играл, если того требовала необходимость, Беса Прошлого.
Не без усилия она вновь обратила разум вовне, содрогнувшись могучим и прекрасным остовом, словно сеттер отряхивался от воды, и услышала, как лорд Канзас припоминает с мастерством человека, смакующего роль сказителя, свои восточноиндийские приключения:
– И вот, джентльмены, разнообразнейшие грохочущие рыцари все встретились в зале из высокого бамбука, хладном и мрачном, ибо свет проникал туда лишь сквозь плотно сплетенную сетку. Сие огромное помещение являло собой Авиарий Короля Бенгалия. Топор и щит, меч и копье, лязг и треск, белый огнь во мраке, а вкруг нас несторы, ара и длиннохвосты, галки и жар-птицы, канарейки и какаду, клекот и трепет. И правда, в итоге птицы пролили крови более людей. В финале все уладилось дружественно, когда все измотались, когда сир Колэм Лихорад обязался уплатить надлежащую цену за девушку, на коей женился ввиду любви. В чем и была проблема. До того они сие не прояснили!
Глориана зачерпнула воздуха всей грудью – и королевский хохот влился в водопад всеобщего смеха.
Глава Тринадцатая,В Коей Лорду Монфалькону Не Удается Должным Образом Оценить Шедевр Художника и в Коей Художник Встречает Смерть и Вымаливает у Нее Поручение
Мартовские ветра задирали толстый плющ вкруг высоких окон лорда Монфалькона; тот вздымался подобно тяжелым юбкам пейзанских матрон, навевая капитану Квайру знакомое ощущение, кое тот не мог опознать: нечто из детства, когда стихии порой вдохновляли его, даруя сладкое сочное спокойствие, равного коему он с тех пор не испытывал. С рукой на эфесе и сомбреро под мышкой наблюдал он за хитрым старым лордом, читающим отрывки из печатного памфлета, только что переданного Квайром в его руки.
– Ни один экземпляр, кроме сего, не избег пламени? – тяжело вопросил Монфалькон.
– Ни один. И рукопись я тоже сжег.
– Сии стоики. Я уважаю их, Квайр. Я сам следую их вере во многих аспектах. Но когда верование обращается в изуверство… Ах, сколько вреда могут они причинить. Здесь сообщают, что Королева – блудница, но безвинная. Скверная кровь, пишут тут! Кровь наилучшая – родитель подкислил ее, увы. Чувственно наслаждаться, когда сплачиваются враги, пишут тут… Боги! Знали бы они, сколь усердно трудится она во благо Альбиона. Я читал все сие не единожды. Автор?
– На пути к новой жизни, милорд, в коей он обретет достаточно неудобств, дабы ими насладиться. В Африке. В кандалах, бредет к Шалифу Бантустанскому.
Лорд Монфалькон дал выход еле слышному фырканью:
– Вы продали его, Квайр? Как раба?
– Как писца. С ним хорошо обойдутся – по бантустанским стандартам. Он утверждает в одном абзаце, что сам не лучше раба. Мне показалось верным дать ему вкусить реальности.
– Печатник сего? – Лорд-Канцлер помахал памфлетом, шагая к камину.
– Полуграмотный. Страха оказалось довольно. Вернулся к изготовлению отрывных объявлений и афиш.
– Вы уверены?
– Он утверждал, будто читает через пень-колоду и не понял соли памфлета. Оттого я предложил застраховать его от будущих ошибок, гарантировав, что он не сможет читать вовсе.
– Ох, Квайр, – сказал лорд Монфалькон, внезапно посерьезнев, – любопытно, не соберетесь ли вы однажды запугать меня.
– Не моя специализация, милорд.
Монфалькон пребывал в тревожности. Он изучал Квайра. Он не мог найти ответа на вопрос, что задавали его глаза.
– Хотел бы я узреть ваш замысел, Квайр. Вы работаете не за золото, я знаю, хотя оплачиваемы достойно. Как сие сталось, что столько потрачено, а вы всё в том же костюме, в том же латаном плаще? Вы не бражник, да особо и не игрок. – Лорд-Канцлер насупился на слепивший огонь. – Вы не платите за женщин. У вас что, сбережения? – Памфлет был помещен на огонь и пошевеливаем длинной кочергой.
– Я трачу обильно, сир, на дела благие и не очень. – Квайр был сбит с толку, даже обеспокоен сим пробелом в понимании. – Вдова здесь, калека там.
– Вы, Квайр? – Хрюкотанье. – Филантроп?
– Я жалостливый приятель – но лишь для слабых. Безумных и сильных я не стерплю – с такими я дерусь или же их бегу. Мои благие дела, лорд Монфалькон, подобно всем моим делам, своекорыстны. Вашей и моей службе весьма содействует моя репутация щедрой души. Мы нанимаем великую армию лояльных простаков, верующих слабоумных мужчин и женщин, скучного, сердечного, честного народа – ибо такие люди никогда не квитаются с врагами. Они вечно незамечаемы, удостаиваемы лишь снисхождения. Оттого они более прочих благодарны за мои благие дела и доставляют мне всевозможные сведения – не из жадности, а из обыкновенной преданности. Я – их герой. Они поклоняются капитану Квайру. Они простят ему любое злодеяние («у него имеются на то причины») и защищают его, как могут, от любых последствий. На них держится любая интрига.
– Я почти польщен, Квайр, вашей доверительностью. Вы не опасаетесь открывать секреты своего ремесла мне?
– Ремесла? – Изумлен, Квайр замешкался на слове, потом мотнул головой, отвечая: – Нет, сир, ибо людей моего норова в мире маловато. По большей части воры – дураки, убивцы – романтики, соглядатаи – заносчивы. Я же горжусь тем, что объясняю теорию сей профессии, как и всякий художник наслаждается объяснением своего метода, поскольку знает, что редкое меньшинство способно следить за его мыслью, – и счастлив сим немногим потворствовать.
– Что? Вы рассматриваете меня как ученика?
– Разумеется, нет, милорд. Как равного.
Лорд Монфалькон покачал пальцем.
– Хюбрис, Квайр! Подозреваю, похищение королевских особ предлагает вашему воображению диету богаче, нежели вы можете себе позволить. Вы испили крепкого вина и не желаете теперь никакого иного. Вы падете – вы становитесь чересчур задиристы.
Квайр сделался угнетен.
– Мне так угодно. Наслаждаясь эмоцией, я черпаю ее, пока могу, и не глушу никогда. У меня мало веры в любое определенное будущее.
– Вы ожидаете смерти?
Квайр был изумлен пуще прежнего.
– Нет, милорд. Просто слишком много имеется возможных будущих. Мои планы до некоторой степени касаются их всех. И, если по-иному, не касаются ни единого.
– Вы не беззаботны, Квайр. Не изображайте такового передо мной.
– Моя жизнь столь же упорядочена, как… – Квайр указал в огонь, где чернел и распадался памфлет, – как была его… как будет, на самом-то деле. Но я играю на своих эмоциях с умением и тщанием музыканта, как играю и на эмоциях тех, кого склонен использовать.
– Но у вас должна быть амбиция.
– Я уже сказал вам, милорд. Усиливать и подчинять мои чувства.
Лорд Монфалькон встревожился.
– Вы оправдываете учеными словами низменные деяния, вот и все. – Казалось, он вот-вот отпустит Квайра. Он вернулся за стол мрачнее всех туч на свете.
– Милорд? – Квайр взял сомбреро в руку, шагнул к двери, но обернулся. – Вы признаёте меня как художника, конечно же? Я говорил искренне. Лучше не могу. Такие слова не должны трогать вас, милорд. Они объективны.
Лорд Монфалькон надул губы.
– Вы смакуете свои труды! – То было обвинение, и неожиданно.
Темные глаза Квайра полунаполнились приятным удивлением.
– Вестимо.
– Зевес! Я надеялся, сего не понадобится… Но необходимость ясна, и мы должны сие сделать. – Лорд-Канцлер испустил горький стон. – Я все-таки сыграю Сократа пред неким современным Калликлом!
Квайр гребнем запустил левую руку в густые кудри, изучая покровителя. Его хладный глас звучно вывел:
– Вы страдаете, милорд?
Монфалькон рылся в выдвижном ящике.
– Я должен вам заплатить.
– Вы больны, милорд?
– Бес вас потрави, Квайр, вы знаете, что дело не в телесном состоянии. По временам я задаюсь вопросом, что я вообще делаю и почему мне нужно трудиться нанимать вам подобных.
– Потому что я лучший. В нашей службе, сир. Однако же я не стану оправдывать свое амплуа. Я всего-навсего разъяснил себя. Оправдание – ваша забота.
– Э? – Монфалькон извлек коробок золота. Его руки дрожали.
– Неизбежное смакование боли и унижения товарищей появляется в процессе, милорд. Такова природа нашей службы. И все-таки: подобно солдату (когда одержана победа), что умножает сентиментальность вместо стыда, убыли и жалости, и я мог бы рыдать и вопить: «Ужасно! Но должно быть посему!» – и утешать себя (и вас, милорд, ибо сего-то вы и ждете от меня сегодня). Я отвергаю сию софистику. Взамен я кричу: «