Увидев Лидию Завьялову, заслуженную артистку страны, он замер и вытаращил глаза с выражением «Ой!». В горле у него что-то свистнуло, и в следующее мгновение проводник исчез из дверного проема. Женщины переглянулись, Лида пожала плечами и хмыкнула: подумаешь…
Вскоре исчезнувший вновь возник перед глазами пассажирок. Но это был уже совсем другой парень, наряженный, словно для встречи лично их высокопревосходительства министра путей сообщения. Рубашка — белоснежная, на воротнике синеет идеальный галстук, фирменный пиджак застегнут на все сияющие пуговицы, железнодорожная фуражка сидит точно посредине круглой головы, тапки заменены элегантными узконосыми туфлями. Ну просто готовая модель для плаката «Добро пожаловать на наши железные дороги!».
— Не могу поверить! И в сладких снах не мечтал лично… — с улыбкой шириной в дверной проем, с прижатой к груди рукой обратился он к Завьяловой. — Я — ваш кумир!.. — От волнения проводник запутался, и когда смысл последней фразы до него дошел, он густо покраснел. — То есть я хотел сказать…
— Голубчик! Все правильно! — весело расхохоталась Лида, умело сглаживая неловкость. — Я же именно для вас работаю! Зритель — он и есть мой кумир.
— Так это точно вы? — недоверчиво-восхищенно спросил проводник.
— Я, я, — улыбнулась актриса.
— Сама Завьялова Лидия Петровна?
— Ну что поделаешь, так получилось, — забавлялась Завьялова.
Вера тоже веселилась от души.
— Лидия Петровна! Не желаете ли чай, настоящий цейлонский, листовой, не пакетный? И пирожные свеженькие из вагона-ресторана, я мигом! — Круглое лицо хозяина вагона пылало румянцем.
— С удовольствием, — кивнула Лида.
— Тогда обождите пару минут. Все будет в лучшем виде! — пообещал проводник и осторожно, чтобы не стукнуть, прикрыл дверь.
Вскоре он вновь появился, сказал: «Я тут немного ништяков принес» и ловко накрыл «поляну». Удивительно, как маленький неудобный вагонный столик смог вместить не только чай, но и пирожки с пирожными, и армянский коньяк, и апельсины с бананами и ананасами!.. И даже рюмки принес, а не пластмассовые стаканчики. Мало того: на самом краю столика остался сантиметр пространства, и на него проводник ухитрился пристроить крохотный телевизор с антенной, куда-то его включив. Телевизор взвыл одной из многих концертных программ, показывая, как ни странно, хорошее цветное изображение.
Лида подмигнула подруге: знай наших! Вот как относятся зрители к своим любимым актрисам!
— Я ваш поклонник, Лидия Петровна! Разрешите тост! — поднял рюмку проводник. — За ваш талант!
— Уважить поклонника — дело святое, — обворожительно улыбнулась Завьялова.
Чокнулись, пригубили коньяк и принялись за вечернюю трапезу.
— Как вас зовут? — спросила Вера. Лида с полным ртом что-то промычала и энергично закивала, дескать — да, как имя благодетеля?
— Михаил. То есть для вас Миша. — Он помотал головой, крякнул. — Эх! Дома расскажу, кто у меня в вагоне ехал, — не поверят! У меня ж ваш плакат на кухне висит, ей-богу! А над Настей вашей я даже плакал… — И он горячо принялся излагать перипетии последнего телесериала, где снималась Завьялова.
— Познакомьтесь, Миша, — прервала его Лида, не запоминавшая толком свои «мыльные» роли: текст заучила, отснялась — и, как говорится, до новых встреч. — Это моя подруга Вера Алексеевна. Мы вместе едем на международный фестиваль. В ваш замечательный Львов! — По выговору парня она сразу поняла, что он львовянин.
Миша что-то с жаром, но слишком быстро говорил, делая руками приглашающие жесты. Когда подруги привыкли к его необычной украинской скороговорке, стало ясно: он всей душой рад, что Львов удостоился высокой чести принимать его любимую актрису и ее подругу.
Не успели налить по второй (Вера отказалась), как в дверь заглянула квадратная тетка в форменной одежде и забрала с собой Михаила.
— «Он улетел, но обещал вернуться», — дурашливо продекламировала Завьялова и сделала звук телевизора погромче.
— Эй, ты, фрекен Бок, — сказала Вера. — К чему тебе ящик?
— Новости показывают.
— Ну, если хочешь испортить себе удовольствие, смотри новости. А я лучше витаминизируюсь.
Лученко с аппетитом съела банан и пол-апельсина. На маленьком экранчике телевизора что-то вещала голова ведущего, потом показали толпу людей, «У здания Верховного Суда, — бубнила за кадром голова, — собрался митинг. Это проводят акцию протеста родственники и друзья трех десятков погибших. Тех, которые были зверски убиты "украинским Чикатило", год назад приговоренным к высшей мере наказания. Однако Украина, как и другие страны Европы, отменила смертную казнь, и преступнику ее заменили бессрочным заключением. Митингующие требуют казни для убийцы своих родных. На плакатах надписи "Чтоб ты сдох в мучениях, убийца наших детей!" и "Судьи, у вас есть родные?!"…А теперь новости спорта…»
— Выключи, — поморщилась Вера. — Не люблю распаленную толпу. И вот этого — зуб за зуб, кровь за кровь… Варварство средневековое.
Лида медленно выпила коньячку, промычала что-то неразборчивое, но удовлетворенное, закусила долькой апельсина.
— А я, если хочешь знать, их поддерживаю, — заявила она. — Я их понимаю. Сама бы этого маньяка задушила, хоть и христианка. Это ж надо — стольких поубивал, просто больной какой-то!
— Вот именно. Больной. Значит, изолировать. Я понимаю, если б не успела Украина присоединиться к конвенции за отмену смертной казни, тогда… Но сейчас-то зачем этот суд Линча? Закон есть закон.
— Надо ему отомстить, вот как они думают! — убежденно провозгласила Лидия. — И я с ними согласна. Если б он тронул кого-то из моих, я б… не знаю что. Не успокоилась бы, пока он жив. Наняла бы для него киллера, жизнь бы на это положила. И чтобы в мучениях, а не просто так. Зубами бы…
— Ух мы какие, — невесело усмехнулась Лученко. — Мстительные. Прям тебе граф Монте-Кристо. «За глубокое, долгое, беспредельное, вечное страдание я постарался бы отплатить точно такими же муками…» И как там дальше?.. «Недостаточно, чтобы нож гильотины в секунду отрубил голову тому, по чьей вине вы пережили ужасные мучения…» А, вспомнила: «Разве нет преступлений, достойных более страшных пыток, чем кол, на который сажают у турок, чем вытягивание жил, принятое у ирокезов, а между тем равнодушное общество оставляет их безнаказанными?»
— Точно! Молодец граф! — воскликнула актриса.
— Значит, тебе недостаточно остановить того, кто убивал. Нужно его тоже убить — чтобы доставить тебе удовольствие. Тебе и вот этой толпе несчастных. Да? И вам будет все равно, что вы наказываете не убийцу, а тварь дрожащую, больного безумца.
Лида надулась.
— А мне помнится, что его признали вменяемым, — сказала она. — Где-то писали… И — да, это толпа несчастных! У них этот придурок отнял самое дорогое! О чем ты говоришь?!
— Тише, спокойно. Мне их тоже искренне жаль. Но можно ли так остервенело требовать казни, когда страна повернулась лицом к цивилизованному миру? Все давно живут по праву, только мы — по понятиям.
— Ты идеалистка! — еще больше надулась Завьялова.
— Да? — подняла бровь Лученко. — Ты уверена? Тогда лучше быть идеалисткой, а в циники я не тороплюсь. Тем не менее глаза у меня есть. Посмотри на них внимательно, на этих обездоленных. Ведь если б, допустим, я со своими миротворческими речами оказалась сейчас среди них, они б меня в куски разорвали. То есть совершили бы убийство. Сделали бы с инакомыслящим то, что делал маньяк с их родными. Так я идеалистка? Или ты сомневаешься?
Лида молчала.
— Я могла бы тебе сказать, что месть сжигает. И твой «молодец граф» остановился почти вовремя, спасся, если верить Дюма. Что месть как таковая вообще разрушает и того, кто мстит, и все кругом. Но ты не поймешь… Если уж ты христианка, то вспомни хотя бы, что сказано об отмщении, и успокойся. Ты, смертная, никогда не сможешь наказать так, как накажет тот, кому положено это делать. При всей своей актерской фантазии — не сможешь.
Вера раскаивалась, что позволила втянуть себя в спор. И кто ее за язык тянет — постоянно открывать людям глаза? Пусть себе пребывают в заблуждении. Вон у Лидки уголки губ опустились, наверное, жалеет уже, что потащила подругу с собой.
— Ничего. — Лиде хотелось все-таки оставить за собой последнее слово в этом внезапном споре. — Я бы придумала.
Вера только вздохнула. Тут раздался осторожный стук: пришел Миша. Извиняясь, принялся что-то объяснять про плохо работающий титан, его прервали и предложили выпить, он с охотой согласился. Вера, хоть и не очень любила коньяк, тоже выпила. Чтобы избавиться от осадка, возникшего после спора с подругой, она начала с проводником разговор о Львове. Тот соглашался, что город уникальный. Однако умолял женщин быть поосторожнее, потому что в городе в последнее время происходят странные случаи. «Какие такие случаи?» — спросили его.
Миша сделал таинственное выражение лица и посмотрел в угол купе. Там лежала взятая Лидой в дорогу книга. Эту книгу Михаил, когда сервировал стол, опасливо, двумя пальцами отложил в сторону. Лученко, заметив его взгляд, машинально взяла книгу в руки. Гусаков, «Игра в отрезанный волос». Она как-то пыталась читать детективы этого автора, но не смогла продраться через нудный канцелярский язык. Позже, увидев его на разных телевизионных каналах, она поняла, что ей не нравится и сам автор, который без конца пиарил себя на телевидении и мозолил глаза своим слишком частым присутствием в средствах массовой информации. И вот теперь, в ночном купе поезда Киев — Львов речь зашла о его книге и книгах вообще.
— Не стоить брать эту книжку! — обратился проводник к актрисе.
— Почему, Миша? Вам не нравятся триллеры Гусакова? — спросила из вежливости Завьялова, разомлевшая от ужина.
— Не, дело не в том. Тут другое… — Он снял форменную фуражку, протер ее платком и опять надел на голову. Затем аккуратно отобрал у Лиды книгу, вновь двумя пальцами, как что-то опасное, запихнул ее в пакет и унес. — Оставил в соседнем пустом купе, — доложил он, вернувшись.