Мои познания в латыни были весьма скудны, но их хватило на то, чтобы примерно перевести название тайного общества. На русском это звучало как «День гнева». Речь, само собой, шла о судном дне.
Попрощавшись с отцом, я повесил трубку. Предстояло многое обсудить. Я вкратце пересказал наш с папой разговор, думая при этом о его словах. Больше всего меня занимал вопрос о том, где вампир, возродивший сообщество (если принять эту версию за основу), завербовал себе помощников. Именно об этом я и спросил по окончании рассказа.
Должно быть, он снова перетянул на свою сторону других вампиров. — Дима равнодушно пожал плечами. Кажется, ему все более или менее понятно, а скорее всего, просто наплевать. Брата редко интересуют первопричины, для него всегда важнее последствия. Я же, наоборот, люблю докапываться до источников.
Но ведь он уже однажды прокололся с подобной тактикой, — выразил я вслух свои сомнения. — Маловероятно, чтобы тот, кто так долго готовится к возрождению общества, опять совершил ту же ошибку.
Может, и так, — охотно согласился Димка. — Но только нам-то до этого какое дело? Мы даже не уверены, что сообщество кто-то пытается возродить. Не исключено, что эта считалочка просто-напросто пережила своих творцов и пошла, так сказать, в народ.
Эмми, до этого молча слушавшая наш разговор, неожиданно приняла сторону Димы:
— Действительно, Влад, лучше сосредоточиться на уже имеющихся задачах. Если и существует какая-то тайная организация вампиров, то в процессе расследования мы обязательно на нее натолкнемся.
Под двойным напором я был вынужден отступить. Во-первых, один в поле не воин, а во-вторых, у нас и так полно проблем, чтобы ломать голову еще и над этой.
После непродолжительного совещания мы решили заняться детьми, тем более что происходящее с ними одинаково сильно волновало всех нас. Мы единодушно проголосовали за идею Амаранты узнать побольше о том месте, куда отправляют ребят после их окончательной деградации (происходящее с ними представлялось именно так). Мы придумали под видом врачей навестить родителей, недавно лишившихся ребенка из-за его перевода в специализированное учреждение. Но для начала надо было узнать фамилию хотя бы одной такой семьи. Получить эту информацию можно было только в поликлинике, туда мы и направились.
Изображая обычных посетителей поликлиники, мы прошли к кабинету доктора Глухарева и, пристроившись в хвост очереди, принялись ждать подходящего момента, чтобы проникнуть в кабинет (естественно, в отсутствие доктора). Полдня прошло в бездействии, мы были вынуждены пропускать вперед всех занявших за нами очередь и начали вызывать подозрение у окружающих. Мы уже почти потеряли надежду, собрались даже уйти и вернуться ночью (а это сделать будет не так-то просто, ведь это уже будет проникновением со взломом). Часовая стрелка достигла двух часов пополудни — обеденного времени. Оказывается, доктора тоже люди, и им иногда необходимо есть. Дверь кабинета отворилась, и оттуда вышел человек в белом халате. Это был не наш знакомый молодой врач, а сам доктор Глухарев. Высокий, сутулый мужчина нисколько не походил на поджарого Сергея. Доктор прошел мимо, и я как следует рассмотрел его. Глухареву было лет шестьдесят, если не больше, кожа на его руках и лице была вся испещрена пигментными пятнами и морщинами. Этот сгорбленный старик больше походил на привидение, чем на человека. Сходство усиливали бледность и худоба. Имелась еще одна особенность, на которую я сразу обратил внимание. Мне всегда казалось, что педиатры — это такие милые люди с добрыми глазами, беззаветно любящие детей. Глаза же этого врача никак нельзя было назвать добрыми, им скорее подошло бы какое-нибудь определение-антоним. Два маленьких глазка, через которые Глухарев смотрел на мир, злобно поблескивали на лице, и только в них еще теплилось некое подобие жизни.
Заворожено провожая врача взглядом, я испытывал неприятную гамму чувств. Вряд ли бы я отвел своего ребенка к подобному монстру. Но, судя по толпе желающих попасть к нему на прием, так думал я один.
На нашу удачу, люди, уставшие от долгого сидения с маленькими детьми под дверью кабинета, решили воспользоваться часовым перерывом в работе доктора и тоже сходить размяться. Это оказалось как нельзя кстати. Третий этаж поликлиники вымер. Кроме нас, в коридоре никого не было.
— Приступим. — Дима потер руки в предвкушении.
Амаранта направилась к двери кабинета, а мы с Димкой разошлись в разные концы коридора, чтобы предупредить ее, если возникнет опасность. Эмми присела на корточки у двери. Хватило пары движений шпилькой в замке, чтобы он щелкнул, и дверь распахнулась.
Рукой подав знак следовать за ней, девушка вошла внутрь кабинета. Оказавшись вслед за Эмми в святая святых, я приказал Диме оставаться у входа и следить, не появится ли доктор, а сам помогал Амаранте в поисках нужной папки с именами тех, кто отправил детей в лечебное заведение. Таковая нашлась минут через пятнадцать. Мы не стали переписывать данные — слава богу, с нами вампир, который в состоянии мгновенно запомнить кучу информации. Эмми хватило нескольких секунд, чтобы прочитать фамилии с адресами, и мы, предварительно вернув все на свои места, торопливо покинули кабинет, закрыли дверь на ключ и вышли из поликлиники.
Эмми наугад назвала один из адресов, и мы отправились к несчастным родителям. Димка смастерил на ноутбуке удостоверения. Если верить этим самодельным документам, отныне мы являлись представителями той самой поликлиники, один из кабинетов которой буквально час назад бессовестно обыскали.
Приехав по нужному адресу, мы припарковали автомобиль у обочины. Пришлось расстаться с «Рено», иначе хозяин хватился бы машины, а преследования за угон нам ни к чему. На этот раз мы выбрали другое авто. Если постоянно менять транспортные средства, глядишь, люди не заметят, что их автомобилями кто-то пользовался. Перед нами возвышался небольшой двухэтажный домик в стиле кантри. Нас словно занесло в Америку двадцатых годов. Мы с братом поднялись на веранду, Эмми осталась в машине — ее странная манера одеваться могла вызвать ненужные подозрения. Димка нажал на звонок, и по дому разнеслась мягкая трель.
Через минуту дверь открыла невысокая женщина в цветастом переднике. Весь ее облик удивительно гармонировал с домом, как если бы она явилась из той же эпохи, что и он.
Чем могу помочь? — доброжелательно спросила она.
Мы инспекция здравоохранения, — понес я заранее придуманную чушь. — Проверяем работу доктора Глухарева.
Судя по выражению лица женщины, она понятия не имела о существовании подобной организации. Надо сказать, ее неведение было вполне закономерно — мы сами придумали эту инспекцию несколькими часами ранее и очень бы удивились, узнав, что угадали. Но она услышала знакомое имя, и это сразу расположило ее в нашу пользу.
— Проходите. — Женщина отступила в глубь коридора, еще не совсем понимая, чего от нее хотят.
В доме оказалось уютно и тихо. На тумбе неподалеку от входа стояло множество фотографий, среди которых преобладали детские. Женщина пригласила нас пройти на кухню, и Дима направился за ней следом, а я задержался возле этой семейной хроники.
На фотографиях были наглядно представлены все стадии развития болезни маленького мальчика — сына хозяйки. Первые снимки запечатлели курносого младенца с милыми ямочками на щеках. Гордые родители склонились над колыбелькой, ловя каждый вздох ребенка. Вот малыш чуть постарше, примерно годик от роду. Он нетвердо стоит на ногах, держась за папину штанину. И тот и другой безмерно счастливы. Но уже на сле-дующем фото, где мальчику года три, в лице ребенка появляется настороженность, а в глазах родителей — тревога. В пятилетнем возрасте мальчик перестает улыбаться. На фотографии он предельно серьезен, а тревога на лицах матери и отца сменилась обреченностью. На этом же фото появляется еще одно действующее лицо — маленький сверток, в котором без труда можно узнать новорожденного. Следующий снимок запечатлел ребенка в возрасте девяти лет: голова опущена, мрачный, полный ненависти взгляд исподлобья. Родители и трехлетняя девочка стоят обособленно от этого маленького монстра, в их позах явно сквозит страх. Это была последняя фотография мальчика, и я сделал вывод, что примерно в этом возрасте его отправили подальше от дома.
На остальных снимках мальчишки не было, а его сестра выглядела вполне здоровой. Я потерял интерес к созерцанию чужой жизни и тоже пошел на кухню, где Дима уже пил любезно предложенный хозяйкой чай.
Ваш коллега сказал, что вы хотите поговорить о Максиме, — произнесла женщина, и я догадался, что так зовут ее сына.
Скорее нас интересуют результаты работы доктора Глухарева. Но так как ваш сын непосредственно с ними связан, то нам придется задать вам несколько неприятных вопросов. Если, конечно, вы не против, — поспешно добавил я, понимая, что она может просто отказаться говорить с нами.
Но женщина была настроена миролюбиво. Она улыбнулась и поставила передо мной чашку пахнувшего ароматными травами чая.
Буду рада вам помочь.
Для начала мы бы хотели выяснить, как именно вы узнали, что ваш сын болен. Вам сказал об этом доктор Глухарев? — На самом деле меня мало заботили и сам доктор, и поставленный им диагноз, но следовало поддерживать имидж проверяющих.
Знаете, — задумчиво глядя в окно, ответила женщина, — Максим родился вполне нормальным ребенком, пока ему не исполнилось три, я и не думала, что с ним что-то не так. Но потом все так быстро изменилось… Конечно, я знала о болезни, которая калечит детей нашего города, но всегда кажется, что тебя-то уж эта зараза непременно минует. — Она печально посмотрела на нас. — Не повезло. Максим заболел. Это было очевидно. Умом я еще долго не хотела верить в его болезнь, хотя сердцем знала, что он нездоров.
Ребенку было назначено какое-то лечение? — прервал я поток ее откровений.
Конечно, — она кивнула, — мы каждую неделю ходили на прием к Глухареву.