зависть нужно заработать, сочувствие же получаешь даром. Как это верно.
По возвращении в комиссариат спустя два часа Пия сразу заметила, что что-то произошло. Ее коллеги сидели за своими письменными столами с напряженными лицами, едва поднимая глаза.
— Что-нибудь случилось? — спросила Кирххоф.
Остерманн рассказал ей в двух словах о статье в газете и о реакции Боденштайна. После перепалки с Нирхофом за закрытыми дверями у шефа возник совершенно нетипичный для него приступ ярости, и он стал подозревать одного за другим в передаче информации прессе.
— Это точно не был кто-то из нас, — сказал Остерманн. — Кстати, на твоем столе лежит протокол беседы с Новак.
— Спасибо.
Пия поставила чашку на письменный стол и взглянула в протокол, который составил дежурный комиссар. Кроме того, на ее телефон была наклеена желтая записка с надписью «Срочно позвонить!». Номер телефона начинался с кода Польши — 0048. Мирьям. И то и другое могло подождать. Она пошла в кабинет Боденштайна. Как раз в тот момент, когда она хотела постучать, дверь распахнулась, и мимо нее с восковым лицом пронесся Бенке. Пия вошла в кабинет шефа.
— Что это с ним? — спросила она.
Шеф не ответил. По нему было видно, что он пребывал не в лучшем настроении.
— Что там в больнице? — поинтересовался Боденштайн.
— Маркус Новак, реставратор из Фишбаха, — ответила Пия. — Вчера ночью в его офисе на него напали трое мужчин и подвергли его пыткам. К сожалению, он не сказал ни слова, и никто из его домочадцев также не имеет ни малейшего представления о том, кто мог бы быть причастен к этому нападению.
— Передайте это дело коллегам из отдела К-10. — Боденштайн стал рыться в ящике своего стола. — У нас и без того достаточно дел.
— Одну минуту, шеф, — сказала Пия. — Я еще не закончила. В офисе Новака мы нашли повестку в суд от наших коллег из Келькхайма. Он обвиняется в нанесении телесных повреждений по неосторожности в отношении Веры Кальтензее.
Боденштайн остановился и поднял взгляд. В его глазах мгновенно появился интерес.
— С телефона Новака в последние дни как минимум тридцать раз набирали номер Кальтензее в Мюленхофе. Вчера ночью он почти полчаса разговаривал по телефону с нашим другом Элардом. Это может быть случайностью, но я нахожу это странным, что опять всплывает имя Кальтензее.
— Это правда. — Боденштайн задумчиво потер подбородок.
— Вы помните, что нам объяснили присутствие охраны предприятия в поместье попыткой взлома? — спросила Пия. — Может быть, за этим кроется Новак?
— Мы должны докопаться до сути дела. — Боденштайн взял телефон и стал набирать номер. — У меня есть одна идея.
Через час Оливер затормозил перед воротами поместья графини Габриэлы фон Роткирх в Хардтвальде под Бад-Хомбургом, который считался самым элитным жилым районом в Переднем Таунусе. За высокими стенами и густой живой изгородью, в парковой зоне, протянувшейся на несколько тысяч квадратных метров, в роскошных виллах проживало, без преувеличения, высшее общество. С тех пор, как Козима и ее сестры постепенно выехали отсюда, а муж графини умер, она проживала совершенно одна в шикарной вилле, в которой было восемнадцать комнат. Старая супружеская пара коменданта жила в соседнем гостевом доме, скорее в качестве друзей, нежели служащих.
Боденштайн высоко ценил свою тещу. Она вела на удивление спартанский образ жизни, жертвовала на благотворительность солидные суммы из различных семейных фондов, но, в отличие от Веры Кальтензее, делала это деликатно, без всякой шумихи.
Боденштайн повел Пию вокруг дома в отдаленный сад. Они нашли графиню в одной из трех теплиц — она занималась пересадкой рассады помидоров.
— Ах, это вы, — сказала Габриэла и улыбнулась. Боденштайн тоже улыбнулся, увидев свою тещу в выцветших джинсах, поношенном вязаном жакете и панаме.
— Бог мой, Габриэла! — Он поцеловал тещу в обе щеки, потом представил ее и Пию друг другу. — Я совершенно не знал, что выращивание овощей достигло у тебя таких размахов. Что ты делаешь со всем этим урожаем? Ты же не можешь съесть все это одна!
— То, что не съедите вы, получит общепит Бад-Хомбурга, — ответила графиня. — Так что мое хобби пойдет еще кому-нибудь на пользу. А сейчас расскажите, что привело вас ко мне?
— Вы слышали когда-нибудь имя Маркус Новак? — спросила Пия.
— Новак… Новак… — Графиня вонзила нож в один из мешков, которые лежали рядом с ней на рабочем столе, и рывком провела его вниз по пластику. На стол высыпалась черная земля, и Пия невольно подумала о Монике Крэмер. Она поймала на себе взгляд шефа и поняла, что у него возникли те же ассоциации, что и у нее. — Да, конечно! Это молодой реставратор, который два года тому назад отреставрировал старую мельницу в Мюленхофе после того, как Вера получила предписание Ведомства по охране исторических памятников.
— Это интересно, — сказал Боденштайн. — Должно быть, что-то произошло, так как она обвиняет его в причинении ей телесных повреждений по неосторожности.
— Я слышала об этом, — подтвердила графиня. — Произошел несчастный случай, при котором Вера получила травмы.
— Что же случилось? — Оливер расстегнул пиджак и ослабил галстук. В теплице было как минимум 28 градусов при девяностопроцентной влажности воздуха.
Пия достала свой блокнот и начала делать записи.
— Я, к сожалению, не знаю точно. — Графиня поставила уже пересаженные растения на доску. — Вера не любит говорить о своих поражениях. Во всяком случае, после этой истории она уволила своего доктора Риттера и возбудила несколько процессов против Новака.
— Кто такой доктор Риттер? — спросила Пия.
— Томас Риттер в течение нескольких лет был личным ассистентом Веры и мальчиком на побегушках, — объяснила Габриэла фон Роткирх. — Толковый мужчина приятной наружности. Вера после досрочного расторжения с ним рабочего договора так его везде очернила, что он нигде больше не мог получить работу. — Она остановилась и хихикнула. — Я всегда подозревала, что Вера испытывала к нему страсть. Но, бог мой, мальчишка был обходительным парнем, а она — старой перечницей! Этот Новак, правда, тоже довольно симпатичный. Я видела его два-три раза.
— Был симпатичный, — поправила ее Пия. — Вчера ночью на него напали и здорово отделали. По мнению лечащих врачей, его пытали. Его правая рука так расплющена, что, возможно, ее придется ампутировать.
— Боже мой! — Графиня оторвалась от своей работы. — Бедный парень!
— Нам необходимо выяснить, почему Вера Кальтензее на него заявила.
— Тогда вам лучше всего поговорить с доктором Риттером. И с Элардом. Насколько я знаю, они присутствовали при этом происшествии.
— Элард Кальтензее вряд ли расскажет нам что-то, порочащее его мать, — предположил Боденштайн и снял пиджак. Пот струился у него по лицу.
— Я не уверена, — возразила графиня. — Элард и Вера не питают особой любви друг к другу.
— Но почему тогда он живет с ней под одной крышей?
— Вероятно, потому, что так ему удобней, — предположила Габриэла фон Роткирх. — Элард не тот человек, который в чем-либо берет на себя инициативу. Он блестящий историк, и его мнение высоко ценят в мире искусства, но в обыденной жизни он беспомощен. Это абсолютно недеятельный человек, как и Зигберт. Элард всегда выбирает удобный путь и хочет со всеми быть в хороших отношениях. Если что-то идет не так, то он отступает.
У Пии сложилось точно такое же впечатление об Эларде. Как и раньше, он оставался главным ее подозреваемым.
— Вы допускаете, что Элард Кальтензее мог убить друзей своей матери? — спросила она, хотя Боденштайн сразу закатил глаза. Однако графиня пристально посмотрела на Пию.
— Эларда непросто понять, — сказала она. — Я уверена, что за своей внешней вежливостью он что-то скрывает. Не надо забывать, что у него никогда не было отца, не было корней. Это его очень тревожит, особенно сейчас, в этом возрасте, когда Элард понимает, что, возможно, не так уж много осталось. А Гольдберга и Шнайдера он, несомненно, всегда терпеть не мог.
У Маркуса Новака был посетитель, когда Боденштайн и Пия часом позже вошли в больничную палату. Пия узнала молодого рабочего, с которым встречалась этим утром. Он сидел на стуле рядом с кроватью своего шефа, внимательно слушал его и усердно делал какие-то записи. После того как он исчез, пообещав вечером зайти еще раз, Оливер представился Маркусу.
— Что случилось вчера ночью? — спросил он безо всяких прелюдий. — И не говорите мне, что вы ничего не помните. Такой ответ я не приму.
Новак, кажется, не был в особом восторге от новой встречи с уголовной полицией и делал то, что хорошо умел делать: молчал. Боденштайн сел на стул, Пия облокотилась о подоконник и открыла свой блокнот. Она разглядывала обезображенное лицо Новака. В последний раз она не заметила, что у него красивый рот, полные губы, белые ровные зубы и тонкие черты лица. Теща Боденштайна права: при нормальных обстоятельствах он действительно был довольно обаятельным мужчиной.
— Господин Новак, — Боденштайн наклонился вперед, — вы думаете, что мы пришли сюда для развлечений? Или вам безразлично, что те, благодаря кому вы, возможно, лишитесь своей правой кисти, останутся безнаказанными?
Маркус закрыл глаза и продолжал упорно молчать.
— Почему фрау Кальтензее заявила на вас по поводу причинения ей телесных повреждений по неосторожности? — спросила Пия. — Зачем вы звонили ей в последние дни примерно раз тридцать?
Молчание.
— Может ли нападение на вас быть как-то связано с семьей Кальтензее?
Пия заметила, как при этом вопросе Новак сжал в кулак неповрежденную руку. Точное попадание! Она взяла второй стул, поставила его с другой стороны кровати и села. Ей казалось несколько некорректным брать в оборот мужчину, который каких-то восемнадцать часов назад пережил такой кошмар. Она сама хорошо знала, как это страшно — пережить нападение в собственных четырех стенах. Тем не менее они должны были расследовать пять убийств, а Маркус мог легко стать шестым трупом.