Удалов пошатнулся от ужаса.
— Прощайте, товарищи, — сказал Минц Удалову и Грубину и сделал шаг к двери.
И тут они услышали голос Ложкина, который вернулся к двери.
— Что тут происходит? — спросил он.
— Вы, гражданин, проходите, не задерживайтесь, — приказал лейтенант. — А то тоже попадетесь.
— Постой, постой, — проговорил Ложкин.
— Они арестовали наших женщин, — сообщил Удалов. — И теперь Минц идет жертвовать собой.
— Никуда он не идет, — не согласился Ложкин.
— С дороги! — прикрикнул на старика лейтенант.
А тот произнес:
— Узнаю, узнаю тебя, Коля.
— Что такое? Мы незнакомы.
— Мы еще как знакомы, — сказал Ложкин. — Был у меня в молодости эпизод. Демобилизовавшись, я прослужил некоторое время в органах. Знакомьтесь!
И тут все поняли, что лейтенант и есть Николай Ложкин, только сильно помолодевший.
— Не верю, — сказал лейтенант.
— Придется поверить. — Ложкин достал паспорт и протянул самому себе.
Лейтенант раскрыл паспорт, долго изучал фотографию, посмотрел на старика Ложкина. Закрыл паспорт.
— Черт знает что, — сказал он наконец, и что-то человеческое промелькнуло в его глазах.
— Так что, Коля, — заключил старик Ложкин, — я твое будущее. Пенсионер районного масштаба. Честный, уважаемый человек.
— Ты тоже заговорщик! — сказал лейтенант неуверенно. — Тебя тоже к стенке нужно.
— А Верку уже бросил или еще живешь с ней? — спросил старик Ложкин.
— Я ничего не знаю!
— Верку Рабинович, свою тайную любовь, дочку репрессированного врага народа, бросил, спрашиваю? Я себе этого до сих пор простить не могу. Своей трусости.
Друзья смотрели на старика Ложкина в изумлении.
Знали они его уже много лет, всю жизнь он проработал бухгалтером… И вот, оказывается, эпизод!
— Бросил, — ответил лейтенант, потупив глаза.
— А к матери на могилку съездил, как дал себе клятву? Или всё дела, процессы, заговоры?
— Я съезжу, — пообещал лейтенант, и Удалов подумал, что он еще не погибший человек, только исполнительный и недалекий. Жертва эпохи.
— Так вот, слушай меня внимательно, — сказал Ложкин самому себе. — Никто, кроме тебя, этих женщин не видел и никто об этом липовом заговоре не знает. Никакой карьеры ты на нем не сделаешь. Сейчас отпустишь их всех, в том числе, должен тебе сказать, собственную жену, на которой ты женишься в конце пятьдесят первого, но не здесь, а в Тюмени. И знаешь, почему в Тюмени?
— Почему? — упавшим голосом произнес лейтенант Ложкин.
— Потому что сегодня же ты подашь в отставку по поводу раны, которая мучает тебя с сорок второго года. Уедешь в Тюмень и станешь работать бухгалтером. Тебе все ясно? — Голос Ложкина-старшего стал громовым. — Исполняй, мальчишка!
— Есть.
Лейтенант оставил стол и стул и исчез в дверном проеме.
— Какой мерзавец, — сказал Ложкин-старший. — Неужели я так жил?
— Все бывает, — сказал Минц устало. Он смотрел на дверь, ожидая, когда в ней появятся женщины. Но женщины не появлялись.
Удалову казалось, что кровь стучит в ушах, отбивая секунды.
— Так, — произнес наконец Ложкин. — Этого я и опасался. В молодости во мне сидел мерзавец. Это бывает с людьми. Пока нет обстоятельств, мерзавец спит, а появится возможность сделать карьеру, начинает нашептывать на ухо опасные слова. Я пошел туда!
— Нет, — возразил Минц. — Это опасно.
— Если я не остановлю его, он получит награду, поднимется по служебной лестнице. И тогда уже не остановится. А куда мне тогда деваться?
И Ложкин сделал шаг к двери.
— Эврика! — закричал Минц. — Мы всё сделаем иначе.
Он достал из кармана маленький циферблат, осторожно кончиком ногтя подвинул назад стрелку.
— Поняли? — спросил он.
— Понятно, — улыбнулся Грубин.
— Сейчас я войду в магазин, но это сейчас будет не сейчас, а через секунду после того, как там окажутся наши женщины.
И с этими словами Минц скрылся в проеме двери.
И тут же началось невообразимое.
Одна за другой из двери начали вылетать женщины с сумками в руках. Они визжали, ругались, сопротивлялись, хватались руками за раму двери, стараясь вернуться в коммерческий магазин. Но Минц в гневе может быть ужасен, а друзья его так быстро и ловко подхватывали женщин и так энергично оттаскивали их от магазина, что через три минуты все участницы путешествия во времени оказались в 1988 году. И разумеется, ни о каком лейтенанте они и слыхом не слыхивали. Затем вышел Минц.
Удалов с Грубиным утешали женщин, пытались объяснить им, какой ужасной участи они чудом миновали. Но женщин гневило более всего не то, что они остались без икры, а то, что Антонина, самая первая, успела купить икры на сто рублей старыми деньгами.
Удалов пустил в ход все свои дипломатические способности и кое-как уговорил Антонину поделиться икрой с товарками. Грубин быстро смотал с дверной рамы ленту машины времени, чтобы лейтенант Ложкин не вернулся за своим письменным столом.
А сам старик Ложкин обнял Минца и заплакал от радости. Ведь Минц спас его честь и биографию.
Но проницательный Грубин сказал:
— А я не особенно беспокоился. Ведь ты, Ложкин, среди нас. И честный пенсионер. А что это значит? А это значит, что лейтенант обязательно уйдет в отставку и уедет в Тюмень искать свою супругу.
СВОБОДНЫЙ ТИРАН
Хоть горючее было на исходе, приземлился Удалов удачно: ничего не разбилось, и сам не пострадал.
Удалов поглядел в иллюминатор — дождя не было, температура плюс семнадцать. Удалов надел пиджак, проверил, не забыл ли бумажник с документами, и спустился по трапу на незнакомую планету.
Корабль стоял на пустоши, в кустах, засеянное поле удалось не повредить, и это Удалова порадовало. Он зашагал по пыльной дорожке к городу.
В городе у крайнего дома копался пожилой мужчина в серой куртке и серых штанах.
— Простите, — обратился к нему Удалов на космолингве, языке, понятном во всей цивилизованной Галактике. — Вы не скажете, где у вас продают топливо для космических кораблей?
— Нет у нас космических кораблей, — ответил местный житель.
— А керосин у вас есть? Мне, в крайнем случае, керосин подойдет.
— Керосин есть, — ответил местный житель. — Только вам не продадут.
— Почему?
— Потому что вы нарушили. В зону спустились.
— Я с мирными целями, — сказал Удалов. — Пролетом. У меня все документы в порядке.
— Мое дело маленькое, — ответил местный житель. — Я просто заключенный.
И он снова принялся копать огород. А Удалов только тут заметил, что на груди и на спине поселянина нашит черный семизначный номер.
Эта новость несколько встревожила Удалова, но он продолжил путь. Встречались редкие прохожие. На Удалова они смотрели с любопытством, но вопросов не задавали. И он молчал. Все прохожие были в сером и с черными номерами.
Тут Удалов увидел человека со стопкой книг под мышкой. Удалов смело подошел к нему, полагая, что с интеллигентом всегда легче договориться. Он задал ему вопрос о керосине. Человек ответил, что керосин достать трудно — в стране нет автомобильного и подобного транспорта. Еще три года назад по приказу тирана все двигатели были уничтожены, чтобы злоумышленники не убежали, воспользовавшись ими, из зоны.
— Надо ли ваш ответ понимать так, будто я нечаянно опустился на территорию концлагеря, а вы все тут заключенные?
— Вы правильно рассуждаете, инопланетянин, — ответил интеллигент.
— За что же вы арестованы? — спросил Удалов.
— Кто за что! — уклончиво ответил интеллигент.
— А есть ли автомобили за пределами зоны?
— Я не могу ответить на этот вопрос, — сказал интеллигент, — так как я не знаю, что делается в остальном мире.
— Неужели без права переписки? — удивился Удалов.
Интеллигент кивнул.
— А как же семья?
— Нет у меня семьи, — вздохнул интеллигент и поспешил прочь.
Возможно, потому, что к Удалову приближался полицейский. Его можно было отличить по фуражке, палке в руке и высоким сапогам. В остальном он был одет как заключенный, и номер у него был тоже семизначный.
— Что происходит? — спросил полицейский.
Удалов сразу во всем признался и был арестован. Полицейский повел его по главной улице лагерного города. Тот мало чем отличался от обыкновенного, лишь вместо названий улиц на углах висели номера блоков или зон, а вместо номеров домов — надписи «Барак N 456» или «Карцер N 24». Но это не мешало работать парикмахерским и извозчикам. Правда, даже на лошадях были лагерные номера.
В помещении лагерной комендатуры Удалова попросили подождать. Удалов уселся на лавку в узком коридоре. По одну сторону от него сидел оживленный подросток, по другую — девица легкого поведения. Ее профессию можно было угадать по укороченной серой юбке и глубокому вырезу в лагерной робе.
— Удивляет меня ваш лагерь, — сказал Удалов. — Все занимаются своими делами, и никто не перевоспитывается специфическим трудом.
Подросток угодливо засмеялся, а девица схватила мальчишку за вихры и принялась трясти. Она трясла подростка до тех пор, пока он не выплюнул часы Удалова. Как и многие проститутки, та девица в обыденной жизни была сердобольным человеком.
Вернулся полицейский и отвел его к коменданту.
— Как? — удивился Удалов. — Вы тоже заключенный?
— Разумеется, — ответил комендант.
— И давно сидите?
— Давно, — ответил комендант. — Но вам припаяют куда больше.
— За что?
— За бегство.
— Но я никуда не бегал.
— Границу зоны пересек? Значит, бегал.
— Но я же внутрь пересек, а не наружу!
— Не все ли равно, в какую сторону?
— А что же теперь делать?
— После обеда суд соберется. А пока пойдите перекусите. Направо за углом неплохое кафе. Сам там питаюсь. У вас деньги есть?
— Межпланетные кредиты и советские рубли.
— Лучше рубли, — сказал комендант. — Устойчивей. Давайте разменяю.
— Но если я арестованный, — сказал Удалов, пока комендант разменивал деньги, — как же вы меня в кафе отпускаете?