— Я вас не отпускаю, — резонно ответил комендант. — Вы уже в заключении. И ваш срок уже идет.
Девица легкого поведения ждала Удалова у комендатуры.
— Накормишь, кавалер? — спросила она.
Удалов не мог отказать доброй девушке. Она вела себя пристойно, а кафе оказалось чистым и кушанья добротными.
Говорили о пустяках. Удалов поведал о своих проблемах, а девушка рассказала о неудачно сложившейся судьбе.
Только Удалов, допив чай, собрался узнать побольше о заключенном городе, как в кафе вошел генерал в эполетах, пришитых к тюремной робе.
Он сразу направился к Удалову и сказал:
— Инопланетного пришельца ждут в резиденции.
— Счастливый, — сказала девица, — на свободе побываешь.
Заключенный генерал посадил Удалова в карету с зарешеченными окошками, выглядывать наружу запретил, и они поехали в резиденцию.
Карета остановилась перед высокой решеткой, разделявшей надвое обширный газон. Двое часовых по приказу генерала отперли калитку в решетке, обыскали Удалова и запустили на свободную территорию.
Посреди газона под небольшим балдахином стоял письменный стол. За ним — золотое кресло. В кресле сидел тиран, разительно отличавшийся от всех, кого пришлось здесь увидеть Удалову. Он был облачен в пышный мундир, украшенный орденскими звездами и аксельбантами.
— Простите, — сказал тиран, — что не приглашаю вас сесть. Не выношу, когда сидят в моем присутствии.
Удалов возражать не стал.
— Мне сказали, что вы ищете керосин, — сказал тиран. — Но вас задержали при нарушении границы лагеря. Теперь вам грозит длительное заключение. Я правильно излагаю?
С тиранами не спорят. Удалов кивнул.
Тиран поднялся с кресла, обошел стол и протянул Удалову руку.
— Я вам сочувствую, — сказал он. — Мне приходится иметь дело с наивными людьми. Если они сами попали в лагерь, то они считают, что и наши гости тоже должны там сидеть.
Тиран захохотал и принялся трясти руку Удалова:
— А меня зовут Тиран Справедливый. Смешно, правда?
Потом они стали гулять по газону, и тиран упросил Удалова рассказать подробно о галактической обстановке, о новостях на других планетах, куда тирану давно хотелось слетать, но дела не пускали.
Установилась непринужденная атмосфера, и Удалов спросил:
— Зачем же так много людей держать в лагере?
— К этому приводит логика жизни, — печально ответил тиран.
— Простите, но я не понимаю.
— Когда я победил в борьбе за власть, мне пришлось изолировать оппозицию. Не мог же я всех убить? Вскоре обнаружилось, что содержание лагерей для врагов очень дорого обходится моему любимому народу. Все им подавай — и парикмахеров, и поваров, и палачей — и всем плати зарплату. — Тут тиран встал в позу, звякнул орденами и воскликнул: — Но недаром же я гений! Я арестовал нужное число парикмахеров, поваров и палачей. И всех посадил в лагерь. Пускай исполняют обязанности бесплатно. Ясно?
Удалов неопределенно наклонил голову. Тирану было достаточно такой похвалы. Он продолжал:
— Но чем их всех кормить? Во что одевать? Пришлось посадить в лагеря крестьянство и рабочих, инженеров и даже писателей вместе с типографиями. — Тиран удовлетворенно вздохнул. — Проблема была решена, — закончил он.
Они еще немного погуляли. Потом тиран доверительно сообщил гостю:
— Дорого нам обходится правительство.
И тут же светлая идея пришла в голову тирану. Он кинулся к письменному столу и принялся писать указ. Дописав, вызвал заключенного генерала и рявкнул:
— Правительство арестовать! Зону расширить на соответствующий блок. А моего личного гостя отведите в зону и найдите ему койку в приличном бараке. Завтра я с ним продолжу беседу.
Генерал вывел Удалова в зону, запер калитку и тут же велел подбежавшим охранникам арестовать министров.
Затем отвез Удалова обратно в центр и высадил у трехэтажного здания, по фасаду которого протянулись черные буквы: «Барак N 21». А внизу поменьше, золотом и с финтифлюшками: «Отель «Каторга»».
Администратор в лагерной одежде велел охраннику проводить Удалова на второй этаж. Там ему открыли дверь «одиночки N 45». Карцер был уютный, с двуспальной кроватью. На рассвете Удалова разбудили. В карцере стоял заключенный генерал. Через руку у него висела серая одежда.
— Тиран Справедливый требует к себе заключенного номер 6 789 421! — гаркнул он. — Переодевайтесь.
Удалов послушно переоделся. Наверное, тиран забыл, что Удалов еще свободный, придется напомнить.
Когда Удалов с генералом проходили через холл, из-за колонны выскользнула девица легкого поведения.
— Здравствуй, — сказала она. — Наша фирменная одежда тебе к лицу. А я достала керосину. Тридцать гекалитров. До Альдебарана должно хватить.
Она была славной девушкой. И бескорыстной. Удалов пожелал ей скорейшего освобождения и счастья в личной жизни.
Договорились, что керосин девица подвезет к кораблю. Потом Удалов вернулся к генералу, и они поехали в резиденцию.
— Как вчера прошли аресты? — спросил Удалов. — Удачно?
— Как положено, — сухо ответил генерал.
Они вышли на знакомый газон.
Середина его была обнесена решеткой. Внутри ее размещались письменный стол и золотое кресло. За столом сидел тиран в красивом мундире и что-то писал. На остальной территории газона, отошедшей теперь к концлагерю, резвились дети и загорали заключенные няни.
Удалов остановился у входа в клетку.
— Заходи, — узнал его тиран. — Почувствуй себя свободным человеком. Ты уж прости, но мне пришлось тебя осудить. Все-таки нарушение границы зоны — серьезное преступление.
— Что же получается? — спросил Удалов. — Вы теперь один на свободе остались?
— Да! — твердо ответил тиран.
— Тогда я пошел, — сказал Удалов.
Тиран сильно гневался вслед, но покинуть свободную клетку не решился.
Лагерную одежду с номером 6 789 421 Удалов оставил себе на память.
ТИТАНИЧЕСКОЕ ПОРАЖЕНИЕ
Удалов вошел в кабинет к Николаю Белосельскому. Вернее, ворвался, потому что был вне себя.
— Коля! — воскликнул он с порога. — Я больше не могу.
Предгор Белосельский отложил карандаш, которым делал пометки на бумагах, пришедших с утренней почтой, ласково улыбнулся и спросил:
— Что случилось, Корнелий?
Когда-то предгор учился с Удаловым в одном классе, и их дружеские отношения, сохранившиеся в зрелые годы, не мешали взаимному уважению и не нарушали их принципиальности.
— Я получил сегодня утром восемь новых форм отчетности, четыре срочные анкеты по шестьсот пунктов в каждой, не считая сорока трех прочих документов и инструкций.
С этими словами Удалов поставил на стол предгора объемистый портфель, щелкнул замками, наклонил, и гора бумаг вывалилась на стол.
— Ну чем я могу тебе помочь, — вздохнул Белосельский, который сразу все понял. — Я сам завален бумагами — работать некогда.
— Так мы перестраиваемся или не перестраиваемся? — спросил Удалов. — Неужели ты не понимаешь, Коля, что бюрократы нас скоро погребут под бумагами? Бумаги нужны им для того, чтобы оправдать свое бессмысленное существование. А мы терпим.
— Мы боремся, — сообщил Белосельский. — Три дня назад мы уговорили Горагропром сократить на шесть процентов квартальную отчетность. После долгого боя они согласились.
— Ну и что?
— А то, что оставшиеся девяносто четыре процента они увеличили втрое в объеме.
— Надо разогнать.
— Мы не можем разогнать, — сказал Белосельский. — Все наши организации подчиняются вышестоящим организациям, а все вышестоящие организации подчиняются очень высоко стоящим организациям, и так до министерств…
— Тогда подаю заявление о пенсии, — заявил Удалов. — Я уже три дня не был на стройплощадке. У меня рука сохнет.
— Так не пойдет, — сказал Белосельский. — Своим капитулянтским шагом ты лишаешь меня союзников. Мы должны думать, а не плакать.
— Тогда думай! — закричал Удалов. — Тебя же для этого сделали городским начальником.
— Если бы я знал! — с тоской произнес Белосельский и, подойдя к окну, вжался горячим лбом в стекло. Ему хотелось плакать.
— Простите, друзья, — раздался голос от двери. Там стоял незаметно вошедший в кабинет профессор Лев Христофорович Минц.
— Заходите, Лев Христофорович, — откликнулся Белосельский. — Беда у нас общая, хоть от вас и далекая.
— Я все слышал, — сказал Минц. — Но не понимаю, почему такая безысходность?
— Бюрократия непобедима, — ответил Белосельский.
— Вы не правы. К этой проблеме надо подойти научно, чего вы не сделали.
— Но как?
— Отыскать причинно-следственные связи, — пояснил профессор. — К примеру, если я собираюсь морить тараканов, я первым делом выявляю круг их интересов, повадки, намерения. И после этого бью их по самому больному месту.
— Так то ж тараканы! — воскликнул Удалов.
— А тараканы, должен вам сказать, Корнелий Иванович, не менее живучи, чем бюрократы.
— Что же вы предлагаете? — спросил Белосельский.
— Я предлагаю задуматься. В чем сила бюрократа?.. Ну? Ну?
Друзья задумались.
— В связях, — произнес наконец Белосельский.
— В нежелании заниматься делом, — сказал Удалов.
— Все это правильно, но не это главное. Объективная сила бюрократии заключается в том, что она владеет бумагой. А бумага, в свою очередь, имеет в нашем обществе магическую силу. Особенно если она снабжена подписью и печатью.
При взгляде на такую бумагу самые смелые люди теряют присутствие духа, цветы засыхают, заводы останавливаются, поезда сталкиваются с самолетами, писатели вместо хороших книг пишут нужные книги, художники изображают на холстах сцены коллективного восторга, миллионы людей покорно снимаются с насиженных мест и отправляются в теплушках, куда велит бумага.
— Понял, — перебил профессора Удалов. — Нужно запретить учить будущих бюрократов читать и писать. Оставим их неграмотными!
— Они уже грамотные, — сказал Белосельский.
А Минц добавил: