Но он достанет Геалаха, а это тоже кое-чего стоит. При мысли о мягкой шее Геалаха в своих лапах Маан сладострастно вздрагивал. Это была его цель, его путеводная звезда, которая вела его каменными коридорами несмотря на многочисленные раны и свинцовую плиту усталости, под которой трещал хребет. Он знал, что сделает после того, как покончит с Геалахом. Знал, хоть и думал по привычке о том, как будет искать выход из Крысиного Угла. Не будет никакого выхода. Закончив то, что намечено, он просто ляжет на землю и позволит своим глазами закрыться. Это будет хорошее окончание долгой, муторной, беспокойной жизни. Заслуженная пенсия, которой он так и не дождался в прошлой жизни. Уход на вечный покой, в те края, где нет опасности и боли. Маан ощущал, что его тело встретит такой исход с радостью. Ему достаточно будет лечь и закрыть глаза, а все остальное оно сделает само. Оно принадлежит Гнильцу и лучше него знает, как обставлять подобный ритуал. Черт возьми — Маан мысленно хохотнул — может быть он станет первым на Луне Гнильцом, умершим от старости!..
Но ему осталось кое-что закончить для этого.
Он не знал, сколько людей осталось у Геалаха, но по его расчетам выходило, что не больше десятка. Присутствия самого Геалаха он пока не ощущал, и неудивительно — наверняка тот старался держаться там, где вероятность встречи с Мааном была минимальна, в окружении последнего ядра Кулаков. Он всегда с большим вниманием относился к собственной безопасности.
Маан слышал, как меняется его голос, доносившийся из эфира. Сперва он был холоден и спокоен, цедил слова медленно и кратко, точно постоянно был занят какими-то сложными арифметическими расчетами. Такой голос у него обычно и бывал на операциях. Слушая его, Маан обычно сам преисполнялся спокойствия. Но даже стальные нервы Геалаха оказались подвержены коррозии. Постепенно, слушая о все новых потерях своего отряда, голос утрачивал свою холодную глубину, в речи начали проскакивать ругательства. «Он начал понимать, — решил тогда Маан, с удовольствием вслушивавшийся в эту перемену, — Он уже чувствует, что игра идет не по его плану, и все карты, запасенные в рукаве, уже не более, чем ярко раскрашенные бумажки. Он всегда был хитер, не удивительно, что он начал догадываться первым».
Но он еще не терял надежды. Он был наделен в равной мере человеческой самонадеянностью, а может, этой самонадеянности в нем было даже больше, чем в прочих. Он верил в себя и свои силы. Он уничтожил тысячи Гнильцов, и теперь, столкнувшись в смертельном противоборстве с одним из них, отказывался даже верить в возможность поражения. У него были лучшие люди Контроля, профессиональные загонщики, посвятившие охоте на Гниль всю свою жизнь, элита Мунна. У него было лучшее оборудование из того, что можно достать на Луне. У него было оружие, которому позавидует даже армия. И теперь какой-то жалкий Гнилец точно дразнит его, будущего главу Контроля, ускользает из-под удара, жалит в беззащитные места, ощущая собственную безнаказанность! С этим Геалах смириться не мог, и Маан знал это. Болезненная гордость, заключенная в его сутулом теле, никогда не откроет ему дорогу обратно.
Когда в эфире сообщили об обвале в районе вентиляционных шахт, отрезавшем их от мира, Геалах вдруг переменился. Еще недавно кричащий, гонящий людей в бой, готовый взорваться, он неожиданно сделался спокоен и надолго замолчал. Если бы речь шла о другом человеке, Маан предположил бы нервный шок. Но этого человека он знал всю свою жизнь, и понимал, насколько это невероятно — шок у Геалаха. И он был прав, через некоторое время Геалах вновь появился в эфире. Теперь он был еще более спокоен, чем прежде. Как-то зловеще, не по-человечески, спокоен. В такой ситуации это выглядело едва ли не помешательством, особенно на фоне остальных голосов, в которых нотки паники давно уже проглядывали острыми колючими зубцами из привычных слов. Геалах отстранился от командования, да и вообще от существующего мира. Все окружающее как будто сделалось ему в одну минуту безразлично. Если до этого он отдавал по нескольку десятков приказов в минуту, пытаясь переформировать свое поредевшее воинство в боеспособный порядок, стянуть узлы уже не существующей сети и продолжить наступление любой ценой, то теперь замкнулся в себе, редко реагируя даже на вопросы подчиненных. Ощутив эту резкую перемену в настроении командира, многие приняли ее за момент слабости, что лишь усилило панику. Кто-то пытался составить из уцелевших бойцов группу и пробиваться вслепую, надеясь отыскать выход из Крысиного Угла. Кто-то хрипел в приступе беспросветного ужаса. Кто-то опустошал в темноту магазин. Эти звуки означали агонию единого организованного организма, каким был когда-то отряд Геалаха, и Маан хорошо умел разбираться в таких звуках.
Спасения для людей не было, но лишь немногие из них понимали это. Остальным казалось, что возможно бежать отсюда, где смерть прячется в тени и пожирает без предупреждения. Глупая затея. Хаотично перемешанные отряды, многие из которых лишились командиров или инспекторов, уже не способны были выработать единую схему — все ориентиры сбились и перепутались, позывные перестали иметь значение, и даже самые уверенные в себе не могли бы поручиться, в какой стороне может быть выход. Они блуждали подземным лабиринтом, слепые и испуганные, ожидая того момента, когда Маан найдет их и положит конец их бессмысленному существованию. Некоторые, совсем ополоумев, бросались в бегство, Маан встречал и таких. Они неслись, крича во все горло, как сумасшедшие, не разбирая дороги, часто безоружные, падали, вскакивали, и вновь куда-то бежали… За такими он не охотился — экономил силы. К тому же, смерть, которую они выбрали, от голода и жажды, в каменном склепе, вряд ли уступала по своей жестокости той, которую мог предложить им он.
В этот день Мунн потерял изрядную часть если не своего могущества, то уверенности в собственных силах. Несколько его лучших отделов перестало существовать, не говоря уже о Кулаках, потери среди которых были еще ощутимее. Этот день станет черным днем Контроля, извечным памятником Маану, который надолго переживет его самого.
Охота подходила к концу, и вовремя — Маан чувствовал, что его хватит ненадолго. Он терял силы даже быстрее, чем мог представить. Теперь ему стоило огромного труда просто тащить свое тело вперед, каждый шаг давался большой ценой и казался последним. Ему надо отдохнуть чтобы продолжить путь. Совсем немного отдохнуть. Просто лечь и дать своему телу отдых — оно и так вынесло слишком много. Несколько раз он едва не лишался чувств. Вдруг понимал, что застыл статуей, занеся лапу, глядя в пустоту, и тело уже начинает коченеть, становясь подобием камня. Каким-то образом ему удавалось стряхнуть сон. Впрочем, теперь это был уже не просто сон. Это было что-то невообразимо тяжелое, поселившееся в нем, как огромный паразит, тянущее его вниз, пьющее его кровь. Ему невозможно было сопротивляться, потому что оно было частью его самого, и самой его сутью. Возможно, это был голос самой Гнили.
«Ты закончил свой путь, — говорил он, подламывая дрожащие от напряжения лапы Маана, укрывая его тяжелым, непроницаемым для света и запаха саваном, — Теперь все закончилось. Прекрати глупое сопротивление. Ты мой, ты принадлежишь мне, и, как бы ты ни противился, в смерти мы объединимся с тобой».
Единственный Гнилец, достигший границы пятой стадии, он заставлял себя двигаться вперед, механически, как робот, переставляя лапы. У него было дело, которое надо было закончить, прежде чем погрузиться в заслуженный сон.
Когда он ощутил присутствие рядом «купированной нулевой», то подумал, что это конец. Он был настолько слаб, что любая поисковая группа, наткнувшаяся на него, расправилась бы с ним без труда. У него оставалось сил не более, чем на один удар, и тот он берег для старого друга.
Старое уставшее чудовище. С таким легко справиться.
В чужой ауре ему показалось что-то знакомое. Геалах?! Маан подобрался, как почуявший горячий след пес. В прошлой жизни он и был псом. Но слепок принадлежал не Геалаху.
Этот человек сидел на камне посреди тоннеля и поза его казалась небрежной. Как будто он просто присел отдохнуть после долгой дороги. Он был один, и это тоже было странно. Странный человек, совершенно не вяжущийся с окружающей обстановкой, выпадающий из нее, как неуместный предмет на картинке из психологического теста, в котором требуется найти лишнее. Это было верное слово — лишний. Человек был здесь совершенно чужероден. Впрочем, он был таким в любой обстановке, сколько Маан его помнил.
Маан приблизился к нему, не скрывая своего присутствия. Даже если бы он попытался сделать это, у него вряд ли бы что-то получилось. Когда он подошел совсем близко, человек на камне поднял голову. У него не было визора, но он почему-то сидел в темноте. Маан видел его лицо, на котором, тем не менее, не отразилось беспокойства. На нем вообще ничего не отразилось. Как обычно.
— Маан?
При звуке собственного имени Маан замер, не дойдя до человека каких-нибудь несколько метров. Человек теперь был в его власти. Даже безмерно уставший, Маан успел бы до него дотянуться, если бы тот выхватил оружие. Но тот продолжал сидеть неподвижно, уставившись в темноту.
— Это ты, Маан. Я почувствовал тебя. Странный момент для встречи.
— Странный человек для встречи, Месчината.
Тот тихо засмеялся. Своим обычным смехом, который совершенно не отражался на лице.
— Хорошо сказано. Да, странно, что я оказался тут. И еще более странно то, что говорю с тобой. Мне отчего-то казалось, что ты убьешь меня молча.
— Ты умрешь, — безразлично сказал Маан.
— Я знаю. Поверь, уж это-то я знаю совершенно точно… Ты видишь меня, Маан?
— Да.
— Хорошо. И хорошо, что я не вижу тебя. Мне почему-то кажется, что ты сильно изменился.
— Надень визор. Он лежит под твоей левой ногой.
— Без толку. Два часа назад в нем сдох аккумулятор. Теперь я слеп. Но это не имеет никакого значения.
— Верно.
— Знаешь… я отчего-то был уверен, что так и закончится. Темнота и твой голос. Так и должно было закончиться. Все затянулось. Все длилось так долго. Но сейчас все.