Он осекся. Опасная мысль. Ведь не думает же он, что…
О дьявол.
«Ну попробуй сунуться к ним, — сказал голос, откровенно забавляясь, — Давай же. Скажи — я Джат Маан, Гнилец двадцать шестого социального класса. Наверняка это будет весело. Они все рехнутся со страху».
«Это все проклятая человеческая часть, — ответил ему Маан, — Ей этого не хватает. Я ведь не говорил ни с кем уже целую вечность. Слышал, в старые времена люди, выброшенные на необитаемый остров в одиночестве, быстро сходили с ума. Я чувствую себя так же. Я не хочу рехнуться».
«Посмотри на себя в зеркало, если найдешь его тут — и сразу поймешь, насколько велика твоя человеческая часть, дружище…»
«Я не собираюсь делать поспешных поступков. Пока я просто наблюдаю».
«А потом ты сделаешь какую-нибудь глупость по своему обыкновению».
«Возможно».
Он сделал глупость еще тогда, когда, обнаружив людей, не сбежал. Люди — всегда плохой, скверный знак.
Маан остался наблюдать. Следующие несколько дней он почти не отлучался от облюбованной позиции, благо фонари бродяг были совсем слабые и маломощные. Лишь изредка он позволял себе поймать и задушить крысу чтобы не мучиться голодом, потом возвращался обратно. Он наблюдал за людьми так, словно они были его домашними питомцами, забавными и необычными. Он знал, что ничем не рискует. Люди, боящиеся темноты и неизвестности, редко покидали свою пещерку, где обычно спали, а если выходили за водой и лишайником, то не меньше чем втроем, медленно, неуклюже и громко преодолевая препятствия, которые для Маана давно были смехотворны.
Ничего особенного они не делали. Готовили нехитрую снедь, ели, латали остатки одежды, негромко беседовали, иногда даже пели. Чем дольше Маан смотрел на них, тем больше вспоминал собственное прошлое — то время, когда был человеком и считал себя таковым. Они были разительно непохожи на него, но в то же время он не мог отделаться от мысли, что в них больше общего, чем он согласен признать.
«Я мыслю как человек, хотя и не всегда, а значит, во мне осталась его часть. Этой части больше не нужен воздух или вода, но нужно что-то, что делает человека человеком. Может быть, если я найду это что-то, то почувствую себя лучше».
Внутренний голос молчал, позволяя действовать как заблагорассудится. Он не собирался участвовать в этом посмешище.
Маану понадобилось много времени чтобы решиться. Но, решившись, он и в самом деле ощутил минутное облегчение. Главное — принять решение, пусть даже вздорное и глупое.
Он решил действовать предельно осторожно, как и всегда. Никаких резких движений и странных звуков. Он подойдет к ним. Не таясь, не прячась, как подходит человек к сидящей вокруг огня компании. И поздоровается. Маан не знал, осталась ли у него способность членораздельно изъясняться на человеческом языке, его толстая шея, усеянная в несколько рядов спрятанными зубами, могла производить много звуков, но ни один из них не был похож на человеческий язык. Ему придется рискнуть. Что ж, даже если окажется, что он нем, есть много способов, с помощью которых разумные существа могут понять друг друга.
Если настроены на контакт. Никто не ждет от чудовища, что оно заговорит с тобой о мире. Но Маан был уверен, или убедил себя в том, что, действуя осторожно и всячески подчеркивая мирные намерения, он быстро справится с паникой, которая, несомненно, последует за его эффектным появлением.
Он не человек, но он попробует вспомнить, что это такое — быть человеком. И если окажется, что несмотря на его ужасную оболочку эти люди признают его равным себе, это будет означать, что человеческая часть и в самом деле осталась в нем неповрежденной, хоть и страшно изувеченной. Это будет означать, что его зовут Маан, и он нечто большее, нежели крадущийся в темноте Гнилец третьей стадии.
Настоящее безумие.
Но разве это не истинное свойство человека — совершать безумные поступки, когда в этом нет никакой нужды?..
Маан начал двигаться к людям. Он перестал скрываться, двигался как обычно, и земля под ним немного вздрагивала, когда он вонзал в нее свои шипастые руки. Запах человека и огня стал так силен, что тело против его воли напряглось, зашевелились беспокойно зубы. Маан сумел подавить это проявление зверя. Он шел не на бой, он шел как равный к равному.
Люди не замечали его, пока он не подошел так близко, что видел их в мельчайших деталях. Как и прежде, они сгрудились вокруг своего крохотного костерка, не замечая ничего вокруг. Типично для человека — проявлять беспечность даже перед лицом опасности. А Маан определенно являл собой опасность и, возможно, самую страшную опасность этого мира.
Под конец он едва не струсил. Когда до костра оставалось совсем немного, может быть метров десять, он на какое-то мгновение замер, пересекая черту, за которой не было возврата. Все его тело бунтовало против этого безрассудства. Он точно пытался засунуть руку в полыхающий огонь, не обращая внимания на предупреждающий об опасности вой инстинктов.
Самоубийство — вот что это такое.
Потом они заметили его.
Должно быть, сперва им сообщило о его приближение сотрясение камня под ногами. Женщина, которую Маан привык называть про себя Сероглазой, вдруг напряглась, стала напряженно озираться.
— Што такэ, Карла? — наречие уличного сброда резануло слух.
— Там, там! — она начала показывать пальцами в темноту, — Чуешь? Земля…
Напряглись и остальные.
— Земля варганит… — пробормотал Калека озадаченно, — Верно, земнотрус, а? Не бежать бы нам отсюда?
— Не страшите, — сказал старший, Старик, — Спокойнее, братья. Один раз похоронили, второму не бывать.
Маан вступил в круг света. Осторожно, выдвинув лишь голову, грудь и руки, чтобы не напугать людей своим огромным телом. Но и без того эффект оказался достаточно силен.
Первым заметил его Улыбчивый. Его безвольно висящая, подобно тряпке, на губах улыбка вдруг окостенела, стала бледной. И глаза, увидевшие выступающего из темноты Маана, вдруг стали двумя гладко обточенными подземной рекой камешками, гладкими и ничего не выражающими.
— Братья… — пролепетал он своим полу-парализованным ртом, — Ой, братья…
Теперь главное было заговорить чтобы хоть отчасти унять их страх. Маан давно продумал свои первые слова, но, открыв рот, обнаружил, что произнести их будет непросто.
«Не беспокойтесь, — хотел было сказать он, — Я не причиню вам вреда. Послушайте меня».
Но слова, так просто и гладко рождавшиеся внутри, выбирались наружу изувеченными, перетертыми его многочисленными зазубренными зубами.
— Не… Не причиню… Не причиню… Меня…
Он слишком давно не говорил вслух. Привычка мыслить новым образом привела к тому, что у него образовался разлад между мозгом и языком, точно оборвался соединяющий их провод.
Люди закричали. Они повскакивали с мест, словно сорванные порывом могучего ветра, но бежать им было некуда — Маан перегородил единственный выход из небольшой пещеры. Страх, овладевший их, был страхом той силы, когда у человека отнимается тело. Слишком большое испытание для их нервов. Старик гримасничал, как парализованный, лицо его было совершенно сумасшедшим. Глядя в его глаза с ужасно расширившимися зрачками, можно было подумать, что его хватил мозговой удар. Улыбчивый, бледный как глина, и такой же мягкий, прижался спиной к стене, выставив перед собой свое жалкое оружие. Он не представлял опасности. Калека упал на пол, но силы оставили его, он дрожал, даже не в силах опереться на свои самодельные костыли. Сероглазая сжалась, обхватив себя за колени. Может, она надеялась, что так явившееся из вечной ночи отвратительное чудовище проглотит ее сразу, не станет пережевывать жуткими, выпирающими из пасти, зубами.
Маан ощутил что-то похожее на укол стыда.
«Окажись я на их месте полгода назад, сам бы наделал в штаны, даже если бы под рукой оказался пистолет, — подумал он, не предпринимая никаких действий чтобы не напугать бродяг еще сильнее, — Да тут и верно легко рехнуться от ужаса».
Он не знал, как выглядит в деталях, но имел достаточно верное представление о своем теле. Такое может вогнать в дрожь даже закаленного инспектора Контроля с многолетним стажем.
— Мир. Я мир. Маан. Не причиню вреда вам, — в его голосе не сохранилось ничего человеческого, даже артикуляция звучала иначе, так, как не могла звучать в человеческой речи, но, как ни странно, при этом он говорил вполне членораздельно и ясно.
Маан вдруг вспомнил Гнильца в развалинах стадиона, его огромное тело, похожее на ствол дерева. Тот тоже изъяснялся странным языком, сперва кажущимся хаотичным нагромождением перетекающих друг в друга слов. И, наверно, успел бы сказать еще многое, если бы Маан, выхватив у Хольда револьвер, не превратил его голову в бесформенный ком.
— Я пришел. Мир. Опасность нет. Никогда нет. Успокойтесь. Бояться нет.
У Маана не было легких, ему приходилось набирать воздух в пасть, оттого фразы выходили очень короткими, рубленными — насколько его хватало. Получалось беспомощно и жалко, но это был единственный способ, которым он мог общаться. Не высекать же, в самом деле, буквы в камне…
— Гнилец, — выдохнул старик, глядя на него во все глаза, — Г-гнилец.
— Маан. Бояться нет, — повторил Маан. Косность собственного языка раздражала его, — Мир.
Наконец они поняли, что он не собирается нападать. Но, кажется, все еще пребывали в состоянии глубокого шока. Улыбчивого трусило, как в лихорадке, Калека пытался отползти, забыв про костыли, Сероглазая глядела на него ледяным пустым взглядом. Они были всего лишь людьми, и сейчас перед ними находилось то, страшнее чего нет на всей планете. Настоящий живой Гнилец. Чудовище из чудовищ. Порождение ночного кошмара.
Это заняло много времени. Маан стоял неподвижно, припав к земле и склонив голову чтобы казаться ниже. Эта поза казалась ему унизительной в присутствии четырех объятых страхом людей, но человеческая психика гибка и обладает способностью приспосабливаться к любой, самой странной, ситуации. Состояние шока не могло длиться вечно.