чный запас продовольствия, должен был продержаться всего лишь две-три недели до подхода деблокирующей группировки.
Для снабжения 6-й армии по воздуху немцы наскребли 320 транспортников Ju-52, способных перевозить до двух тонн грузов, 40 учебных Ju-86 и 190 самолетов He-111. Самолеты Ju-52 могли быть использованы только с аэродромов, расположенных не дальше 300 километров от цели. He-111 имел достаточный радиус полета, но его практическая грузоподъемность едва превышала одну тонну. Имевшиеся в небольшом количестве крупные транспортные самолеты вроде четырехмоторных «фокке-вульфов» вскоре выбыли из строя по техническим причинам.
Минимальные потребности 6-й армии составляли 500 тонн грузов в день. Для их доставки необходимо было иметь не менее сотни «юнкерсов», которые совершали бы по два рейса ежедневно. Теоретически. На практике в первую неделю работы воздушного моста, начиная с 23 ноября, грузопоток составлял лишь 32 самолета в день. В среднем на аэродром в Питомнике приземлялось каждый день 44 машины. Наибольшего успеха удалось добиться 19 декабря, когда в «котле» приземлились 154 самолета.
Авиационным экипажам пришлось столкнуться с рядом трудностей: длительные полеты туда и обратно над расположением противника, зенитный обстрел и нападения истребителей при взлете и посадке, артиллерийско-минометный огонь по аэродромам, обледенение самолетов в воздухе и сильные снежные бураны. Все это привело к тому, что «авиация потеряла под Сталинградом 488 самолетов и около 1000 человек из состава их экипажей! Несмотря на это, все же не удалось доставить 6-й армии хотя бы приблизительно то, в чем она особенно остро нуждалась».
Чем дальше уходил на запад фронт, тем труднее становилось снабжать «сидельцев». Сильнейший удар системе воздушного снабжения был нанесен с потерей аэродромов в Тацинской и Морозовске. С этого момента немецкие транспортники летали от Сальска и Зверева, на пределе своей дальности, представляя великолепную цель для сил советской ПВО. Если в декабре среднесуточная доставка грузов по воздуху равнялась 105 тоннам, то в середине января она упала до 60–80 тонн. Судьба 6-й армии была решена.
Полковник Динглер из штаба 3-й мотодивизии вспоминал: «Нам не хватало всего: не хватало хлеба, снарядов, а главное — горючего. Пока было горючее, мы не могли замерзнуть, а наше снабжение, пусть даже в таких ограниченных масштабах, было обеспечено… До Рождества 1942 года войскам выдавалось по 100 граммов хлеба в день на человека, а после Рождества этот паек был сокращен до 50 граммов. Позднее по 50 граммов хлеба получали лишь те части, которые непосредственно вели боевые действия… Остальные питались только жидким супом, который старались сделать более крепким, вываривая лошадиные кости. На Рождество командование армии разрешило зарезать 4 тысячи лошадей. Моя дивизия, будучи моторизованной, не имела лошадей и поэтому оказалась в очень невыгодном положении — мы получали конину строго по норме. Пехотным частям было легче: ведь они всегда могли «незаконно» зарезать несколько лошадей».
Резко возросло число обморожений, и уже с середины декабря стали наблюдаться случаи смерти от истощения. Постоянное недоедание, переохлаждение, переутомление, нервное напряжение снижали сопротивляемость организма к инфекциям. Вслед за голодом последовали вспышки дизентерии, гепатита, сыпного тифа.
Немецкие дивизии на глазах теряли боеспособность. Возможно, Василевский об этом не знал, но товарищ Берия был в курсе, регулярно получая донесения управления особых отделов:
«По утверждению военнопленных, 376-я дивизия располагала по 15 снарядов на каждое 105-мм орудие, 600 патронами на пулемет, по 100–120 патронов на солдата. В течение последних дней перед пленением Людвиг и Вильникер поступление боеприпасов не наблюдали. Горючего дивизия почти не имеет… Из-за острой нехватки продовольствия солдаты окруженной немецкой группировки испытывают голод… 4.12 хлеба было выдано лишь по 75 г. С 5.12 стали выдавать только по одному котелку похлебки на 3-х человек. Солдаты указанной дивизии крайне истощены, настроение у всех подавленное и тяжелое. Многие болеют, имеются обмороженные».
6 января Паулюс докладывал в ОКХ: «Армия голодает и мерзнет. Солдаты раздеты, разуты, а танки превратились в груду бесполезного металла». Еще через десять дней он писал: «Во всей армии не найдется ни одного здорового человека. Самый здоровый по меньшей мере обморожен». Несколько заметок о состоянии немецкой армии перед операцией «Кольцо»: «В свободное от несения службы время солдаты неподвижно лежали в землянках, дабы сберечь энергию, и выходили наружу с мучительной неохотой, да и то лишь для того, чтобы справить нужду. Ослабевшие от недоедания люди часто впадали в беспамятство. Холод замедлял как общую жизнедеятельность организма, так и активность мозга… Недоедание приводило не только к апатии. Многие впадали в бредовое состояние, слышали потусторонние голоса и вели себя соответственно, что было опасно для окружающих. Сейчас невозможно подсчитать случаи самоубийств, причиной которых стало перенапряжение физических и духовных сил. Одни метались на своих кроватях, мучимые бредовыми видениями, другие дико выли и сотрясались в рыданиях. Некоторых приходилось успокаивать силой. Солдаты боялись сумасшествия, как заразной болезни, но еще большая тревога овладевала ими, если у кого-то начинали чернеть губы».
Генерал Р.Я. Малиновский 11 января, давая интервью иностранным корреспондентам, уверенно заявил: «Сталинград — это лагерь вооруженных военнопленных. Положение его безнадежно». В сложившейся ситуации с военной точки зрения гораздо перспективнее была задача «закупоривания» ростовской горловины. «После разгрома группы Манштейна, — писал в дневнике генерал Еременко, — следовало, как и предлагал штаб Сталинградского фронта, не атаковать окруженных, а задушить блокадой, они бы продержались не больше одного месяца, а Донской фронт направить по правому берегу Дона на Шахты, Ростов. В итоге получился бы удар трех фронтов: Воронежского, Юго-Западного и Донского. Он был бы исключительно сильным, закрыл бы, как в ловушке, всю группировку противника на Северном Кавказе… Решение о наступлении Южного фронта на Ростов неверно еще и потому, что оно было фронтальным, мы выталкивали противника». Именно этого больше всего опасался Манштейн.
А армию Паулюса «надо было всемерно беречь (вплоть до того, чтобы иногда смотреть сквозь пальцы на Ю-52, совершающие посадку на аэродромах Гумрак и Питомник). Деться войскам Паулюса было некуда…».
«Почему русские решили перейти в наступление, не дожидаясь, пока котел развалится сам по себе, — удивлялся генерал Цейтцлер, — известно только русским генералам».
У Сталина были свои соображения, которые он изложил в беседе с В.И. Чуйковым летом 1952 года: «Рисковать нельзя было. Народ очень ждал победы!» Таким образом, в январе 1943 года бои в Сталинграде носили не столько военный, сколько символический характер. Что ж, возможно, Верховный, рассуждая как политический лидер, был прав, а еще ему самому нужна была победа убедительная, «чистая» Победа с большой буквы.
Это была личная победа Сталина, реставрировавшая поблекший образ «великого вождя, учителя и друга всех трудящихся». После Сталинграда вновь в полный голос зазвучали старые песни на новый лад: о «сталинской стратегии», о «сталинском военном гении», о новой «сталинской тактике маневрирования» и «Каннах XX века».
«Мудрый полководец, с именем которого на устах шли в бой советские воины, предвидел развитие хода событий и подчинил своей стальной воле ход гигантского сражения… Это была самая выдающаяся победа в истории великих войн. Битва за Сталинград — венец военного искусства; она явила новый пример совершенства передовой советской военной науки. Одержанная здесь историческая победа — яркое торжество сталинской стратегии и тактики, торжество гениального плана и мудрого предвидения гениального полководца, проницательно раскрывшего замыслы врага и использовавшего слабости его авантюристической стратегии…
Мировая история еще не знала такой военной катастрофы, какую потерпели немцы под Сталинградом. Все известные ранее случаи окружения и разгрома окруженного противника не могут идти ни в какое сравнение со Сталинградской победой советских войск, осуществивших под гениальным руководством И.В. Сталина гигантские стратегические «Канны».
Все поражения 1941 и 1942 годов оказались частью хитроумного плана, разработанного лично Сталиным в рамках сталинского же «учения о контрнаступлении».
Даже Гитлер снял шляпу, заявив в разговоре с Риббентропом: «Любой другой народ после сокрушительных ударов, полученных в 1941–1942 годах, вне всякого сомнения, оказался бы сломленным. Если с Россией этого не случилось, то своей победой русский народ обязан только железной Твердости этого человека, несгибаемый героизм и воля которого и привели народ к продолжению сопротивления. Сталин — это мой самый крупный противник как в мировоззренческом, так и в военном отношении. Если он когда-нибудь окажется в моих руках, я окажу ему подобающее уважение и предоставлю самый лучший замок в Германии… Создание Красной Армии — грандиозное дело, а сам Сталин, несомненно, — историческая личность огромного масштаба».
Все верно. Сталин создал советскую систему, и никто лучше не знал, как она работает. Ушел творец — рухнула система. В тоталитарном государстве вечные проблемы с преемственностью.
6 марта 1943 года великий и проницательный полководец, «мудро» заманивший немцев к Москве, Волге и Баку, позволил Президиуму Верховного Совета присвоить себе звание Маршала Советского Союза и сменил вышедший из моды френч на военный китель.
Это была победа Красной Армии, продемонстрировавшей всему миру свою боеспособность, умение проводить стратегические наступательные операции, в ходе которых удалось окружить и уничтожить сильнейшую армию Вермахта, разгромить и надолго вывести из борьбы союзников Германии, освободить от немецкой оккупации обширные территории страны. Западный историк пишет: «Трудно себе представить английскую или американскую армию, выигравшую в 1942 году битву под Сталинградом… Красная Армия стала грозным противником».