В емкость кухонного комбайна (или в Главную Миску) добавьте 125 г сливочного масла и сбивайте до пышности: масло должно стать скорее светлым, чем желтым: это показывает, что в смесь попал воздух. Вбейте яйца по одному, тщательно сбив первое, прежде чем положить следующее, а потом добавьте ваниль. Теперь осторожно введите йогурт (если возможно, уменьшите скорость сбивания). Просейте туда муку и бережно вмешайте ее, а потом также – ревень и ту жидкость, которая могла образоваться под ним.
Выложите треть теста в подготовленную форму, посыпьте половиной малины. Еще треть теста – и вторая половина малины, и, наконец, последняя треть (не страшно, если всю малину закрыть не получилось). Чуть постучите по бокам формы, чтобы распределить тесто, а потом пеките примерно 50 минут или пока пирог не зарумянится, а шпажка не выйдет чистой (или почти чистой). Она не будет чистой, если вы проткнули малину.
Тем временем вымойте миксер (или Главную Миску) и то множество посудин, которые у вас накопились.
Для сливочного крема сбейте размягчившееся масло, сахарную пудру, порошковый заварной крем и лимонную кислоту. (Я так и не научилась делать сливочный крем так, чтобы на всем не оставался тонкий слой сахарной пудры, так что придется потерпеть. Извините. Оно того стоит.) Если у вас кухонный комбайн, то сначала образуются крошки, и у вас появится соблазн добавить молока или еще чего-то. НЕ НАДО. ПОКА – НЕ НАДО. После крошек все смешивается. Теперь добавляйте экстракт ревеня и только потом лейте молоко, если нужно. Вы поймете, что нужно, если крем не будет сворачиваться, словно упавший шелк, а станет слипаться в миске, словно тесто для печенья. У этого крема чудесный цвет заката.
Дайте пирогу полностью остыть. Я серьезно: если класть крем на теплый пирог, то на поверхности появятся лужицы жира. Намазывайте пирог не особо старательно, обычным столовым ножом. (Сейчас в моде небрежность, так что особо не напрягайтесь.) Крема кладите больше, чем кажется необходимым. Я считаю, что лучше всего вывалить на поверхность громадные комки крема, а потом ножом размазывать их по спирали, пока весь верх не будет закрыт. Если есть сомнения, добавьте еще крема. Посыпьте лиофилизированной малиной и шипучей карамелью. Гордитесь собой.
Плов из фрике с панчеттой и пореем
Очень долгое время, когда мне становилось невероятно грустно, я шла зависать в бакалейном отделе супермаркета «Уайтроуз». Атмосфера там такая же, как в галантерейном отделе больших универсамов, и одновременно – как в старых и пустых храмах: ощущение приятного богатства и бесконечных возможностей. В отделе тканей шикарного «Джона Льюиса» можно поверить в Бога. Легко поверить в то, что возможно все, когда у тебя в руках набивная хлопчатая марлевка Морриса «Пурпурная слива». На просторном портике древней церкви можно поверить, что возможно сделать нечто стоящее из ткани, которую вы пока не раскроили, и пуговиц, которые пока не купили, а в бакалейном отделе «Уайтроуз» можно поверить в Бога, призраков и загробную жизнь. Я скучаю по бакалейному отделу «Уайтроуз» и всем тем местам, куда я ходила общаться с умершими. Центр Лондона по-прежнему кажется мне опасным. Мне и так никогда не нравилось метро: я долго старалась избавиться от этого страха, но теперь он вернулся. Он снова уйдет, я в этом уверена. Но у меня нет желания торопить его уход. Он когда-то был полезен. Он может снова оказаться полезным. Мы с моей травмой учимся быть союзницами.
Та сторона смерти, которая кажется мне самой непостижимой – и, возможно, наихудшей? – это то, что умерший не может узнать что-то новое. Умершему нельзя ничего рассказать, или, по крайней мере, я не могу этого сделать, или, по крайней мере, я не могу ждать какого-то отклика, когда это делаю. Я звонила ему из «Уайтроуз» и делала вид, что отправляю сообщения на его отключенный телефон. «Перезвони мне. Мне нужно с тобой поговорить. Мне нужно кое-что тебе рассказать».
Когда-то я рассказывала ему про новый роман Юна Айвиде Линдквиста, про новую игру «Ассасин крид», про новую линейку ингредиентов в «Уайтроуз». Когда мы были совсем бедными, то приходили в «Уайтроуз» в мой день рождения и вставали перед выкладкой ингредиентов и выбирали три-четыре дорогущих товара: малюсенькую упаковку рылец шафрана, низенькую баночку барбариса, банку лимонов, замаринованных в собственном соку. А потом мы садились на автобус и говорили о них, или я говорила, а он слушал и порой говорил нечто глубокомысленное, а иногда – нечто глупое. Не полагается вспоминать глупости, которые говорили умершие, но я вспоминаю. Я помню все глупые слова, жестокие слова и ужасные слова, и я рада всему этому. Он был настоящий, он был живой, и мы любили его именно таким, каким он был, именно за то, что он был таким – и нельзя сожалеть о том, что позволяет вам говорить такое.
А еще я рада, что он не увидел, что я сделала с банкой жуга, которую купила в бакалейном отделе «Уайтроуз». Жуг – это такая йеменская острая пряная паста, очень вкусная и на самом деле не особо сложная в приготовлении. Я иногда ее готовлю, но если готовить ее здесь и с этой целью, то весь смысл пропадает. Это простые блюда, быстрые блюда. Открой банку. Действуй. И мыть надо всего одну сковороду, верите?
Блюдо получается одновременно свежим, сытным и легким: не спрашивайте, как это возможно. Оно немного итальянское, но также и очень ближневосточное, оно немного пряное, немного копченое и очень зеленое. Панчетту можно исключить без всяких проблем, но я ее кладу: почему бы и нет? Вам такое нравится, и мне тоже. И все очень просто: почти все из банок и пакетов. Свежие травы – это здорово, но они так и так есть в жуге, можно их не использовать, если неохота возиться.
Моему призраку это блюдо решительно не понравилось бы. Почти без мяса? Ничего запеченного? Цельные зерна? А я теперь могу готовить блюда, которые ему не понравились бы, из ингредиентов, от которых он был бы в восторге, а он ничего тут поделать не может. Я говорю на кухне вслух: «Тебя не спрашивают! Ты умер!» – и призрак сердито колышет занавеску. Именно так ты не даешь кому-то уйти, именно так ты живешь с призраком. Ты споришь. Ты разговариваешь. Вы живете полной и настоящей жизнью и готовите то, что никогда не готовили для них, потому что жизнь продолжается, вот и все. Вы готовите для их друзей и живете – не так, как жили бы умершие, но в память о них, чтобы их лучшие поступки руководили бы вашими. Делаешь, что можешь, готовишь ужин, живешь.
На 4 порции
2 крупных стебля порея
1 × 77 г упаковка копченой панчетты кубиками
1 ст. л. сливочного масла
2 горсти кейла
Горсть кинзы (по желанию)
Горсть листьев петрушки (по желанию)
1 × 250 г упаковка готовой фрике
1 × 95 г баночка жуга
1/2 лимона
Соль и черный перец по вкусу
Арабские лепешки для подачи (по желанию)
Срежьте верхний и нижний концы у стеблей порея. Разрежьте стебли на четвертушки по длине, а потом каждую на три части. Тщательно промойте (к порею прилипает много грязи).
Поставьте большую сковороду на умеренный огонь и поджарьте панчетту до хруста. Я почти никогда не использую растительное масло (сковорода с антипригарным покрытием плюс вытапливающийся жир), но смотрите: немного можно плеснуть, если вам покажется, что это стоит сделать.
Добавьте сливочное масло, и пусть оно тает и пенится: надо сделать его чуть коричневым для более интересного вкуса и аромата. Дайте ему минуту, а потом уменьшите нагрев и положите порей. Пусть он станет мягким: на это уйдет минут 10–15. Не торопите его: весь рецепт настолько прост, что луку можно дать лишнее время. (Время всегда есть.)
Нарежьте кейл, а с ним кинзу и петрушку, если вы их используете.
Вытряхните фрике на сковороду и вмешайте жуг. Выжмите сок половины лимона.
Вмешайте кейл и травы, после чего оставьте на огне не больше 2 минут (иначе уйдет чудесная свежесть зелени).
Попробуйте; добавьте соли и перца, если потребуется. Скорее всего, нет.
Подайте с арабскими лепешками, если сможете их купить, или с обычным хлебом, если не сможете. Или вообще без хлеба, если у вас не такой дом, где хлеб едят абсолютно со всем.
Зеленый тарт-импровизация
Не могу вспомнить, кто первым сообразил, что Джорджи может (если захочет) сесть в машину и приехать к нам на ленч. Она живет так далеко – была так далеко от нас уже много месяцев.
Это была я? Или Джо? А может, и сама Джорджи: я только предполагаю, но не хочу утверждать.
«Ну, технически это возможно… – Я представляю себе, как она неуверенно это говорит. – Формально допустимо, чтобы я поела у вас во дворе, а потом уехала домой».
И через два часа она здесь. Джорджи ездит на пурпурном автомобиле с убирающимся верхом, словно Барби, – и когда я вижу ее машину в начале нашей улицы, я хватаю Джо за руку и понимаю, что плачу. Даже не знаю почему: просто мы этим утром проснулись, и случилось нечто новое, чего мы заранее не планировали. Травма – это так скучно. Все травмы скучные, даже те, которые кажутся увлекательными в книге: безумие, смерть, конец света. О них скучно писать, их скучно проживать, потому что ты застреваешь на одном месте, мысленно перебираешь одно и то же, снова и снова. Ты точно знаешь, что будет, потому что это уже пришлось пережить. Ничего нового, ничего незапланированного.
Однако Джорджи здесь на своей пурпурной машине. Она осторожно заезжает на нашу подъездную аллею задним ходом, стараясь по возможности не задевать зелень, и никто и ничто не казалось мне столь прекрасным, как это нарушение нашей рутины. Она вручает нам огромную банку оливкового масла – греческого, ярко-зеленого – и «лилию мира», спатифиллум, красивый и раскидистый. Я так рада ее видеть!
Я обожаю всех угощать – обожаю импровизированные угощения. Обожаю, чтобы морозильник был набит, люблю срочно придумывать, как сделать так, чтобы еды на всех хватило. Люблю, чтобы в нашем доме всем было уютно и чтобы мне было уютно во многих домах – и именно с этого надо начинать, когда становится туго. Порой я забываю, как мне это важно, а порой меня этого лишают, и все-таки это всегда уходит и – да – всегда возвращается.