Жарьте 10–15 минут, а потом добавьте томатное пюре и перемешайте. Положите нут, а если он в стеклянных банках, то вместе с жидкостью. (Если в жестяных, то жидкость слейте и промойте нут. Не знаю, из-за чего тут разница, но она есть.) Снова размешайте.
Добавьте бульон (я, конечно же, в основном использую кипяток и бульонный кубик) и корку пармезана и доведите до слабого кипения, а потом закройте крышкой и варите 20 минут.
Картофель стал мягким? Бинго! Перелейте половину супа в емкость блендера, выловите корку пармезана и превратите эту половину в однородное пюре. (Можете тайком зажевать корку пармезана. Это ужасно вкусно, но немного стыдно.)
Верните полученный суп-пюре к остальному супу в кастрюле и перемешайте. Подогрейте немного хлеба или сделайте тосты, заверните листы лазаньи в чистое полотенце и энергично разбейте скалкой или разломайте руками. (Но не поддавайтесь соблазну ломать листы голыми руками, на самом деле это очень больно.) Разбейте на мелкие осколки, положите осколки в суп. Варите 10 минут.
Разлейте по тарелкам. Сбрызните маслом чили или посыпьте хлопьями чили и тертым пармезаном.
Чесночный суп с картошкой в мундире
Джо пожелала узнать, существует ли вообще суп с картошкой в мундире.
Существует. Я ей об этом говорю, и позже, когда мы его едим (глубокий и дымный, соленый и умиротворяющий, с поджарками), она так и не нарушает тишину. Она даже телик не включает – даже когда я об этом прошу. Молчание у Джо – это наивысшая похвала блюду.
– Как ты вообще такое придумала? – медленно произносит она потом, с идеально чистой тарелкой.
Это довольно длинная история, но я ее все-таки рассказываю: идет дождь, и мы никуда не собираемся.
В моей жизни был период, когда я почти не встречалась со многими из друзей.
Джо тогда жила очень далеко, да и вообще мы друг к другу совершенно иначе относились.
Я виделась с Нэнси, но в основном глубокой ночью (забиралась к ней в постель, разрешала скормить мне кусочки чего-то купленного навынос), и почти ни с кем еще. Ну, конечно, еще с Отто и Бизл. Дэнни тогда уже уехал в Шотландию. Роза только родила. Джорджи один раз пришла в больницу, и Хейзел тоже один раз. Фредди – несколько раз, еще кое-кто по разу или паре раз. Джим тогда уже был не в себе, и мне было очень одиноко. Драматичная смерть Джима превратилась в долгосрочный медленный распад, который трудно было остановить и тяжело было наблюдать.
Время от времени кто-то из близких мне людей приходил и выволакивал меня на воздух, но я ничего интересного не говорила, и тогда они снова уходили. Я предполагаю, что все было именно так: они это помнят, мои друзья, а у меня остались только смутные впечатления. Травма иногда бывает самоочищающейся, как дорогая духовка, так что я из этого периода почти ничего не помню.
Но что я запомнила, так это этот суп – и того, кто его мне принес. Это была бариста из кафе под названием «Спроси Дженис», и ее лицо казалось мне очень умиротворяющим, да и вообще вся она была очень умиротворяющей. Я появлялась там почти каждый день и плакала на большом кожаном диване под греющей лампой, словно болеющее растение. А спустя какое-то время я заказывала суп, и она задавала мне мягкие мелкие вопросы – и была единственной, кто в течение дня со мной разговаривал. О, другие говорили что-то мне – или той, кто на меня походила, – но никто не разговаривал со мной: говорили с человеком, который переживает «кризис», который «очень хорошо держится при всем этом», с человеком, которого – в каком-то смысле – на самом деле не существовало. Они обращались (попеременно) к проблеме или к решению, они обращались к досадной и подозрительной части своей профессиональной деятельности, которая почему-то приняла форму человека. Они говорили не со мной.
Я ничего против этого не имела, понимаете? Никто в этом не был виноват. Мне было нечего сказать моим настоящим людям, а всем было нечего сказать той псевдоличности, которой я была. Просто какое-то время иначе быть не могло. Но мне было одиноко.
И тогда я шла и заказывала суп. Это был суп из запеченного чеснока, и его подавали с грюйером на тостах и крошечной баночкой со сдвигающейся крышкой, а в баночке была копченая соль. Я заказывала суп и разговаривала с бариста. Ради этой баллады назовем ее Дженис, по названию кафе: я разговаривала с Дженис – часто о ее нарядах, которые были очень хороши. Я говорила с Дженис, а Дженис говорила со мной, и иногда мы говорили о том, почему я плачу на кожаном диване в кафе, а иногда – нет, а потом я ела суп, дымный и сливочный и невероятно успокаивающий. Я макала в него тост.
Конец года был серым. Помню, что в тот год часто шли дожди, но, возможно, это просто жалкое заблуждение – и я много разговаривала с Дженис. Не знаю, сколько это продолжалось: недолго. Шесть недель? Восемь?
Потом я стала реже бывать в Фаррингдоне и нашла другое место, где можно было сильно переживать. Это было церковное кафе, и там Дженис не было. Там был рьяный викарий, который мне нравился меньше, но зато там был картофель в мундире. Нет ничего более совершенного, чем картофель в мундире – кроме, наверное, яйца. Немного Бога – это не слишком дорогая плата за картофель в мундире.
К тому же тот викарий хотя бы разговаривал со мной. То был очень плохой год, и я долго не могла снова начать разговаривать со своими друзьями. Как я уже сказала, у меня не находилось ничего человеческого, что можно было бы сказать. Из того мира, который я прежде любила, в новый мир, где я теперь жила, нечего было перевести, и именно этим интересны Дженис, и тот викарий, и та женщина в церковном кафе, которая готовила тот картофель в мундире: у нас был контакт. Они что-то говорили, и я их слышала, а они слышали меня. И я съедала картофель, и тот глубокий, дымный, соленый чесночный суп, и пила кофе, и плакала на людях, а спустя какое-то время что-то снова изменилось, а спустя еще какое-то время все немного исправилось, и я больше никогда не видела тех, кто попал в эту историю. Я снова нашла своих друзей или большинство из них.
Я снова обрела голос. Я начала разговаривать с людьми из моей настоящей жизни, а не с посторонними.
И тем не менее они были важны: викарий, и женщина с картофелем в мундире, и в особенности Дженис. Они были достаточно важны, чтобы мне захотелось рассказать вам о них, когда речь зашла о том супе, что я приготовила – чесночном супе с картофелем в мундире.
Я приготовила и горячий сэндвич, но это вы умеете. Берите грюйер для остроты. Это самый умиротворяющий рецепт в этой подборке умиротворяющих рецептов, и к тому же он невероятно простой. На него нужно время, и все. Нужно время. (Вот вам и метафора.)
А если вы окажетесь в Фаррингдоне, то проверьте, есть ли еще там «Спроси Дженис». Там были ко мне очень добры однажды, давным-давно, в другой жизни.
Вот это я и рассказываю Джо, более или менее, хотя кое-какие детали она уже знает.
– Спасибо, Дженис, – говорит она, когда я заканчиваю.
Она убирает пустые тарелки, заваривает нам чаю, а потом снова включает «Проект подиум», и мы сидим, закутавшись в плед.
На 4 порции
2 крупные картофелины
Оливковое масло для сбрызгивания
Соль
1 головка чеснока
2 стебля порея
2 луковицы шалота
50 г сливочного масла
1,5 л овощного бульона
1 корка пармезана
30 г тертого пармезана
Черный перец
Немного шнитт-лука
2 ч. л. копченой морской соли
Вы знаете, как готовится картофель в мундире: натрите растительным маслом, посолите снаружи, наколите вилкой, отправьте в очень горячую духовку, 220 °С, на 45 минут. Уменьшите нагрев до 180 °С. Срежьте верхушку с головки чеснока, сбрызните оливковым маслом и заверните в фольгу. Положите чеснок в духовку к картофелю и пеките еще 45 минут.
Тщательно промойте порей и нарежьте тоненькими квадратиками. Нарежьте шалот завитками. Растопите сливочное масло в довольно большой кастрюле на слабом огне. Положите порей и шалот и мягко обжаривайте 20 минут. Налейте бульон, добавьте корку пармезана и доведите до слабого кипения.
Вытащите картофель и чеснок из духовки и – бережно – взрежьте картофелины, чтобы они чуть остыли.
Выжмите запеченный чеснок из шкурок в кухонный комбайн и ложкой с прорезью отправьте туда порей и шалот. Превратите в пюре, понемногу добавляя бульон, а потом верните в кастрюлю. Не пытайтесь размолоть корку пармезана. Не кладите в комбайн картофель, он становится отвратительным (как клей). Извлеките мякоть картофеля (шкурки сохраните на потом) и венчиком осторожно вмешайте в суп. Если продолжать взбивание вручную, он станет чудесно-мягким, как самое хорошее пюре.
Сбрызните шкурки от картофеля оливковым маслом, посыпьте тертым пармезаном и отправьте в горячую духовку на 10 минут, чтобы сыр расплавился, а все остальное стало хрустящим.
Все посыпьте черным перцем. Нарежьте шнитт-лук ножницами для подачи и плесните еще оливкового масла. Копченая соль. Сырная картофельная шкурка в качестве бонуса.
Фасолево-фенхельная запеканка Дэнни
Дэнни отправляет мне рецепт запеканки из фасоли и фенхеля, и я немедленно ее готовлю, этим же вечером.
Я готовлю ее немедленно по двум причинам.
Во-первых, она идеальная. Фенхель становится мягким и чуть карамелизуется. (Я правильно сказала – «карамелизуется?» Он чуть пригорает на сковороде, края становятся коричневыми и золотыми. Пусть будет «карамелизуется».) Из фасоли и сливок получается густой, сытный маслянистый соус, пронизанный сладким чесноком, а пармезанная посыпка хрусткая и ломкая.
Во-вторых, когда Дэнни говорит, что что-то мне понравится, я точно знаю, что это так.
Это особо радостно, когда есть человек, который присылает тебе только то, что тебе понравится, когда в его жизни есть что-то, что он намерен внести в твою жизнь. Наверное, это человек, который знает тебя так же хорошо, как ты сама, как бы далеко он ни находился, как бы давно вы ни расстались. Человек, который вас понимает, иначе говоря, который вас знает, иначе говоря – по крайней мере в данном случае – который вас любит. Родня, вот что я хочу сказать. Настоящая родня.