Круглые Семины голубенькие глазки в опушке белесых ресничек жили на припухлом румяном лице только для того, чтобы закрываться при любом удобном случае, и тогда все, случившиеся рядом, могли насладиться неподражаемым, фирменным, пскобским храпом младшего сержанта.
Раз в два дня Сема шел в штаб, отпирал там носимым на шее большим ключом медпункт и вел прием, пользуя своих сослуживцев всякими таблетками и мазями, врачуя чирии и язвы, которые густо покрывали солдатские авитаминозные тела. В остальное время он был обычным воином Советской Армии, командовал отделением, ходил в наряды, словом, просто служил, не хуже и не лучше других.
Правда, иногда в Сему вселялся какой-то хитрый, наверное, тоже пскобской, бесенок. Попробую пояснить: все люди врут. Те, которые не врут, сидят в психиатрических лечебницах закрытого типа, ибо не врать противоестественно для человеческой природы, и от правдивости надо лечиться.
Но врут люди, как правило, с какой-либо выгодой. Или впрямую — обманул ближнего и обогатился, или косвенно — для авторитета, во спасение, чтобы выгородить себя или еще кого.
Так вот, когда в Сему вселялся бес, он тоже врал, но врал не просто безо всякой выгоды, но зачастую и в ущерб себе. Я, грит, восемьдесят раз подтягивался, когда в армию уходил, а тут окреп и сто раз подтянусь. И тянет пухлую ладошку, мол спорим на ящик сгущенки? Ну, визави младшего сержанта, сдерживая улыбку, солидно соглашается: спорим. Он-то, с Семой полтора года на соседних койках проспав, знает лучше лучшего, что тот даже отжаться больше двадцати раз не сможет, какие уж тут подтягивания. И бегает потом Сема, сгущенку ищет…
Или вот был случай — рассказал Сема про то, что на гражданке водил он машину с завязанными глазами, потому что он экстрасенс, и видеть, что на дороге твориться, ему ни к чему. И опять — спорим?
Ага, поспорили, а потом молодые бойцы, гуси по нашему, всю ночь кабину командирского «Уазика» рихтовали да красили…
Но вернемся к поносу. Как я уже говорил, от него, заразы, страдали по причине плохой кормежки практически все, кто-то больше, кто-то меньше. Офицерство и прапорство не так сильно — все же люди дома питаются на половину, и потом самогонкой дезинфицируются регулярно. Кроме самогонки, к слову сказать, в нашем поселке иного спиртного не водилось, не завозили, сухой закон.
У солдат свой дезинфектор, но плохенький, бражкой зовется. От него, на мой взгляд, кишки еще сильнее пучит, а посему дристали мы все по черному, до изнеможения дристали.
И был у нас один солдат, Валька Зимин, которого понос замучил ужасно, до последней крайности. Ходил весь бледный, пошатывался, температура упала до комнатной, под глазами круги и тени. Не солдат, а Гамлетов папа, в том виде, в котором он сыночку явился.
Кто печется о здоровье и телесной крепости воина Советской Армии? Командир? Шиш, он о боевой выучке печется. Замполит? Тоже мимо, этот о душе заботится, о духе, вернее, о душе — это уже священнослужители, которых, к слову, тогда к армии на минометный выстрел не подпускали…
А о здоровье солдата заботится в армии старшина. Это он следит, чтобы боец был обут, одет по сезону, но согласно устава, накормлен вовремя и тем, чем положено. Он же жалобы принимает на состояние здоровья и отдает распоряжение отправить болезного защитника Отечества в соответствующее медучреждение. Кстати говоря, хороший старшина — залог хорошей службы.
Старшина нашей части старший прапорщик Филипенко был хорошим старшиной, извините за тавтологию. Крупный мужчина немаленького роста, хохол, любящий поесть, попить, а также немудреный юморок в стиле: «Товарищ прапорщик, а крокодилы летают?», Филип, как за глаза звали мы старшину, беззаветно боролся за здоровье вверенных ему бойцов.
Когда он увидел Вальку Зимина, бредущего из туалета, сине-зеленого, точно водоросль, и придерживающегося рукой за стену казармы, то туже отдал приказ: «Рядового Зимина — в лазарет!»
Выполнять приказ по уставу должен был санинструктор, то есть Сема. Услыхав распоряжение старшины, Сема козырнул, выписал в канцелярии необходимый опять же по тому же треклятому уставу документ, а поскольку свободных машин в парке в тот момент не было, подхватил Вальку под ручку и увел в лазарет пешком. А чего, делов-то, пять километров всего…
Вообще же в этот день Сема должен был убыть в командировку, на дальнюю точку, где, меняясь через каждые три месяца, мужественно защищали Родину семеро бойцов нашей части. Стерегя (Или стережа? Или подстерегая? Нет, охраняя!) покой родной страны, эти семеро смелых поддерживали в боеспособном состоянии электродизельный генератор, чтобы в случае, если к нам «полезет враг матерый», дать ток и включить какой-то ретранслятор, обеспечивающий экстренную связь между другими, боеспособными и готовыми дать врагу отпор частями.
В шестнадцать ноль-ноль на точку шла машина с провиантом. На ней и должен был убыть младший сержант Семенов, дабы осмотреть несущих тяжелую боевую вахту товарищей и, если понадобиться, оказать медицинскую помощь.
Я почему все время ерничаю по поводу службе на этой самой точке: лафовее ее придумать трудно. Ни тебе начальства, ни надзора, зато — речка, тайга, охота, рыбалка… И за сопкой — деревня с девками. А надзора, я уже сказал, ни-ка-ко-го…
В тот день сам я был в наряде, дежурным по автопарку. Не буду углубляться в подробности, скажу лишь, что наряд этот в принципе, если подойти к нему творчески — тоже лафа, балдеж и кайф, разумеется, если нет всяческих авралов.
Так вот — увел Сема Зимина в гарнизонный лазарет, я в парке сижу, в помещении Контрольно-Технического Пункта, КТП сокращенно, дневальный мой территорию парка подметает, остальные бойцы нашей части заняты кто чем. В семнадцать ноль-ноль развод будет, меня с дежурства сменят, можно будет в казарму идти. Сижу, жду, мух линекой бью. Лето, жара, в КТП прохладно…
Да, тут еще вот какой нюанс — летом у нас очень трудно со связью. Связь-то в Советской Армии, как в 41-ом году — коричневый переносной телефончик с ручкой и черной эбонитовой трубкой, снабженной педалькой. Говоришь — педалька отжата. Слушаешь — держишь ее рукой… Каменный век, короче. У японцев, говорят, такие телефоны в музеях показывают.
Зимой связь в порядке — и с другими частями поговорить можно, и с ближайшим городом, а через корпусной коммутатор некоторые умельцы ухитряются даже домой, в Европейскую часть СССР, дозваниваться. И с точкой, где ретранслятор, и с лазаретом связь зимой тоже есть.
А вот летом — хана! То ли выдры или бобры какие-то таежные кабель грызут, то ли леспромхозовские хозяйственные мужички тырят стратегически важные провода, не знаю, но летом связи у нас не бывало неделями.
Сема отвел Вальку Зимина в лазарет, там сразу же положили занедужившего бойца в инфекционное отделение, от греха, потом врач, очкастый капитан, осмотрев больного, поставил железобетонный диагноз: «Кишечная инфекция», выписал левомицетин, чирикнул ручкой на Семином документе, и младший сержант отбыл восвояси.
На обратном пути завернул запасливый пскобской мужичок к знакомой шинкарке, разжился парой бутылок самогона — в командировке на точке пригодится, зашел еще в магазинчик, прикупил конфет и печенья — на точке этого тоже давно не едали, и не спеша, вразвалочку вернулся в расположение части. Времени было — пятнадцать сорок семь.
Машина, что шла на точку, «Зилок», уже стояла под парами у штаба, загруженная ящиками с консервами и мешками с крупой и мукой, Сема зашел к начальнику АХЧ прапорщику Заничу, отметил командировку, вышел из штаба, и в тот момент, когда он уже распахнул дверцу кабины, намереваясь усесться внутри, на крыльцо казармы вышел старшина части старший прапорщик Филипенко.
Очевидцы утверждают, что между ними произошел следующий быстрый диалог:
— Семенов, что с Зиминым?
— Положили, товарищ прапорщик!
— Какой диагноз?
— Холера, товарищ прапорщик!
«Зил-131» взревел двигателем, дверца захлопнулась, и младший сержант Семенов убыл в командировку. Старший же прапорщик Филипенко остался стоять на казарменном залитом солнцем крыльце, пораженный, точно громом. Холера, товарищ прапорщик!
Я не видел, что было потом. Я не знаю, какие приказы отдавал Филипенко. Я сразу перейду к тому, как меня через час пришел менять «свежий» наряд.
Пришли они почему-то в противогазах и перчатках от общевойскового защитного комплекта (всем служившим известного под абревиатурой ОЗК). Я, благодушный от предстоящего отдыха, уже подготовил необходимые записи в журнале «приема-сдачи дежурств», и встретив сменщиков на пороге КТП, удивленно спросил:
— Вы чего, пацаны? Филип в химтревогу играет, что ли?
— У Зимина холера! — глухо отозвался неопределяемый голос из-под противогаза: — Всем велено одеть противогазы, чтобы не заразиться…
Может быть, я соображал чуть медленнее, чем надо, но захлопнуть дверь перед носом нового наряда я успел. Заперев ее на ключ, я, лихорадочно соображая, заходил ли ко мне сегодня холерный Валька, метнулся к сейфу, вытащил припрятанный пузырек одеколона, вылил треть на свой носовой платок и принялся протирать дверные ручки, спинки стульев, подоконники и прочие места, которых касаются человеческие руки. Одеколон — не чистый спирт, но все ж какая-то дезинфекция…
Дальше начался кошмар. Связи с лазаретом нет. Никто из своих офицеров, узнав о страшном бедствии, идти в часть не хочет. Выносить сор из избы и рапортовать командованию в бригаду никто не решается. Солдаты в ужасе, Филип в панике. Вскрыли склад «НЗ».
Неделю, можете себе представить, неделю! никто в нашей части толком ничего не ел. Не пил. Не здоровался и даже не разговаривал друг с другом, а хрен его знает, вдруг эта холера по воздуху передается? Кое-кто даже спал в противогазах. Над воротами части вывесили черный холерный флаг, и ни один человек ближе, чем за километр, не подходил. Поселок лесозаготовщиков замер в ожидании как минимум апокалипсиса…