- Я вас понял, инспектор Грегори, и непременно последую вашему совету не ночевать в королевской спальне, а также принять иные меры предосторожности для сохранения нашей королевской жизни! - выкрикнул Карл и, резко развернувшись на каблуках, бросился прочь, сопровождаемый едва поспевающей следом охраной.
- Зачем ты это ему сказал, Деррик? - спросил у старшего команды детективов его помощник. -Ведь теперь он может попытаться избежать того, что припасла для него судьба.
- Избежать неизбежного невозможно, - сделав «умное» лицо, произнес инспектор Грегори. -Сильно устать от прыжков туда-сюда таким образом можно, а вот спастись - уже нет. После вчерашнего и особенно сегодняшнего происшествия есть у меня предчувствие, что прыгать нам всем осталось недолго. Носится в воздухе что-то такое, острое и очень опасное...
Распоряжения король Карл начал отдавать даже не покидая Тауэра, по телефону, прямо из кабинета коменданта. Электричества в этой юдоли скорби как не было тысячу лет назад, так и нет, а вот телефон в комендантский кабинет провели достаточно давно. А то вдруг надо будет отдать распоряжение немедленно казнить какого-нибудь особо важного заключенного. Впрочем, в отличие от полицейского чиновника, имевшего большой опыт политического сыска, у Карла никаких предчувствий на ближайшую перспективу не имелось, поэтому казнь мужчин-заключенных была запланирована на полдень (папенька и старший брат Линдси были в числе смертников). Зато женский аристократический контингент Тауэра следовало начать отправлять в Риджент немедленно, присовокупив к нему тех колдуний, что находились под арестом прямо в главной резиденции их ордена, а также студенток колледжа магии и колдовства. Оборудование пыточных зал, где высокородные дипломированные ведьмы еще при жизни должны были пройти через все круги ада, еще не закончено, но и черт с ним. Время торопит. Чем скорее, тем лучше. Таким образом, по высокородным аристократам шарахнул принцип подсудности исключительно королю. Если при предыдущем монархе им могло сойти с рук все что угодно, то новый король отправлял их на плаху даже не по малейшему подозрению, а просто так, на всякий случай. И все было по закону, как в далекие времена Генриха Восьмого.
Ради того, чтобы как можно скорее избавиться от колдуний, король даже распорядился временно придержать разгрузку в Плимуте, Бристоле и Портсмуте транспортов с колониальным мясом из Африки, Индии и Китая. При этом эшелоны с уже выгруженными в портах девками Карл распорядился временно поставить на запасные пути на тех промежуточных станциях, где для этого есть место. Не до них сейчас, пусть подождут своей очереди. Единственными, кого король разрешил пропустить впереди аристократок, чтобы, так сказать, «разогреть механизмы», были молодые простолюдинки с уголовными наклонностями, по поводу которых в Скотланд-Ярде уже закончили расследование и вынесли решение «неисправима». Городское дно исправно поставляло на рынок свою долю молодого женского мяса, ибо там никто не доживал хотя бы до двадцати пяти лет, и в то же время этот контингент непрерывно пополнялся не выдержавшими дикой капиталистической конкуренции представительницами среднего класса и даже урожденной аристократии.
Получив пинка с самого верха, британская государственная машина завертела всеми своими хорошо смазанными шестеренками, приготовившись выдать на-гора бесчисленное количество отрубленных голов, реки крови, которую впоследствии на специальной фабрике превратят в гематоген, а также тонны хорошо обработанного и охлажденного человеческого мяса. Уже с полудня его начнут развозить по специальными магазинам в Лондоне и окрестностям, а также вагонами-холодильниками отправлять в другие британские города...
Да только вот этим планам не суждено было сбыться, потому что где-то далеко Аннушка уже пролила свое масло и вострубила фанфара, а потому по коридорам космического линкора «Неумолимый», сотрясаемым ревуном тревоги, бегут к ангарам с «Шершнями» юные пилотессы и монструозные остроухие штурмпехотинки. Готовятся к вылету «Каракурт» и штурмоносец. При этом часть прочих наземных контингентов спешно грузится на борт больших десантных челноков, а другие части и подразделения ждут приказа с прикладом у ноги в полной готовности врываться внутрь охраняемых объектов через раскрывшиеся порталы. Пущенную стрелу не остановишь, да и нет ни у кого в окружении Божьего Бича Артанского князя Серегина хоть малейшего желания останавливать этот разгоняющийся карающий механизм.
Восемьсот девяносто четвертый день в мире Содома, Раннее утро. Заброшенный город в Высоком Лесу, башня Терпения
Преподобная госпожа Шерилинн Баретт, знатная ведьма, колдунья и волшебница
Я отныне никто. Даже мое имя звучит для меня как чужое. Я стою на развалинах своего мировоззрения. И мне кажется, что сама я - развалины. Я распалась на тысячи кусочков, которые беспорядочно рассыпались, так что их теперь не собрать. Ничего подобного я не могла себе даже представить... Мое видение мира было стройным, логичным, отмеченным знаком фатализма. Впрочем, фатализм - это неизменное свойство женщин нашего мира. Фатализм давал нам опору, исключал всяческие метания, которые ни к чему не могли привести, кроме как к сумасшествию. На протяжении многих веков в нас была начисто истреблена мысль о том, что все может быть по-другому. Есть такое древнее слово - «протест». Оно давно вышло из обихода, так что многие забыли даже, что оно значит. И употребление этого забытого слова, в лучшем случае, могло быть сочтено за дурной тон, а в худшем, грозило немедленным наказанием - неважно, кем и где оно было произнесено.
У нас под ногами была твердая почва. Никому и в голову не приходило сомневаться в правильности устройства нашего мира. А мы, ведьмы, обладали к тому же могуществом, и от нас зависело многое. Причастность к тому, что большинству недоступно, наполняло нас значимостью. Элита элит... Мы повелевали потусторонними силами, мы творили чудеса. Мы вызывали зависть, вплоть до ненависти, и жгучее стремление стать такими же, как мы. Но можно ли назвать это счастьем, я не знаю... Но мы были довольны - ведь мы были сильны, потому что главный страх - страх смерти -не довлел над нами. И мы презирали мужчин за то, что те, не обладая никакими магическими способностями, так цепляются за свою жизнь... Нам были смешны их трепыхания, их жалкие интриги -лишь с той целью, чтобы продлить свои дни. Самые страшные пороки произрастали именно среди них. Мы же, будучи женщинами, независимо от положения в обществе, рода занятий, происхождения, всегда знали, что смерть стоит рядом. И что она постоянно бросает свой жребий, не заботясь о том, кому он выпадет... И забавляется, наслаждаясь страхом... Но мы не боялись ее. Она стала нашей приятельницей. Сколько раз мы видели, как умирают нам подобные - мы сами мучили и убивали их. Без эмоций и чувств. Зная, что однажды такая участь настигнет и нас.
Еще давно, будучи студенткой магического колледжа, я много раз видела, как мои подруги-соученицы обнаженными послушно ложатся на алтарь, встать с которого им уже не суждено, а потом на священной трапезе вкушала их мясо. Такая же участь могла постичь и меня, но обошлось. И потом, много лет спустя, когда я за многие заслуги перед Орденом и Британской империей стала ректором, несчетное число раз так же резала своих студенток, гладя на то, как они выгибаются от боли, и с их уст отлетает последний вздох. Я не испытывала при этом ни ужаса, ни наслаждения, делая это потому, что так нужно. Потому что иначе все рассыплется... Так должно было продолжаться во веки веков...
Но все закончилось внезапно и страшно, потому что новый король решил запретить магию и до упора закрутить гайки в женском вопросе. Ничего другого я от него и не ждала, потому что в последние годы он больше времени проводил в Царстве Света, чем у нас в Британии. А там порядки такие, что ни одно лицо женского пола, если оно еще не сошло с ума, туда добровольно и близко не сунется. А про колдуний, вроде меня, и говорить не стоит, потому что тамошние власти вообще нетерпимы ни к какому колдовству, и таких, как мы, сразу отправляют на бойню. И вот августейший придурок Карл решил завести подобные порядки и у нас, а так называемый средний класс, ограниченный до быдловатости и очень агрессивный, полностью поддержал его в этих устремлениях. На стороне старых порядков оказался лишь тончайший верхушечный слой, и новый король снес его одним ударом.
Проведя несколько дней прикованной к столбу, где смерть, приблизившись вплотную, явственно хихикала мне в лицо, расписывая грядущие пытки, я совершенно свыклась со своей участью. Я строила смерти гримасы в ответ, я без трепета смотрела ей в глаза. Ее глупые ужимки лишь забавляли меня. Скоро она заключит меня в свои объятия... Я смотрела на нее с презрительным снисхождением. Собственно, я прожила достаточно долгую и вполне достойную жизнь... В которой было все. О чем мне было сожалеть, чего бы я не успела? Молодые, наверное, сожалеют. И завидуют тем, кто постарше и успел больше. И я их в этом понимаю, и даже немного жалею. Но не более того. Никакого протеста нет во мне, потому что нельзя избежать неизбежного; протест - это проявление слабости, ничтожества. И все те, кто принадлежит нашему миру, впитали это с молоком матери. И это не убеждение, а что-то вроде инстинкта.
Но в один миг все снова переменилось. Причем переменилось резко и в неожиданную сторону, так что я, впервые в жизни, испытала странное отупение, когда ты видишь то, чего не может быть - и разум твой противится и встает на дыбы, и кажется, что ты близка к сумасшествию. Кажется, то состояние, какое я испытала при появлении господина Серегина, раньше называлось «шок»... Впервые мне не удалось взять мужчину под ментальный контроль, более того, в случае продолжения попыток та сущность, что сидит у него внутри, пообещала мне участь страшнее любой самой страшной смерти. А добили меня самоснимающиеся кандалы, железо которых на некоторое время стало мягче сырой глины. Так что в Тридесятое царство я въехала голая, на плече своего похитителя, с таким видом, будто так и надо.