Вскочил, горю от стыда, прячу глаза, расплатился с буфетчиком за себя и за нее и – как бы в туалет надо… мимо здания вокзала – к своему вагону… И уехал. Раз сто мне она потом снилась. Почему, думаю, не остался! Ну не застрелили бы меня! Все-таки другие были времена, киллеров не было… а посадить за что? Или нашли бы, как голову свернуть? А я ей понравился, я сразу понял. Я ж тогда был жеребец. – и, помолчав, добавил: – А может, он ее нарочно отправлял на охоту… чтобы потом обвинить очередного хахаля в каком-нибудь шпионаже или еще в чем? И она бы подтвердила. Или я чересчур?
– Кто знает, – отозвался бывший имиджмейкер в очках с толстыми линзами. – А может, она сама, чтобы выслужиться перед ним, искала жертву. Мол, вот, ругал советскую власть. А он рад поверить, служба такая.
Сосед, которого арестовали за продажу наркотиков, вдруг воскликнул:
– Но как Сталин мог поверить провокации Гитлера? Когда перед войной ему “липу” положили на стол, мол, все его маршалы – агенты абвера! В итоге усатый обезглавил армию.
– А сейчас?! – простонал имиджмейкер. – Один кандидат сам себе гранату подкинул и взорвал… чтобы народ пожалел и за него проголосовал. И ведь поверили! Хотя уж который раз этот приемчик!
“Везде провокации… – Никите вспомнился дядя Леха, его слова. – Весь мир движется вперед только через провокации”.
Он не заметил, как вслух произнес эти слова. И они мгновенно нашли отклик среди арестованных.
– Вот надо рассорить красивую семью – письмо ему и письмо ей. Мол, то-то и то-то.
– А у нас был честный судья, трех начальников посадил. Как его сняли? Очень просто. Открыли счет в банке на его имя. И в газетах написали. А он щепетильный… сам подал заявление… мол, покуда разбираются, не имею права судить… разбирались долго, а вернуться обратно уже не дали…
– Провокации – это оружие. Вон президент… назначил жулика из губернаторов в начальники по черной икре – чтобы тот себя окончательно скомпрометировал… потом можно будет его убрать в ящик.
– Поганое время!.. – заключил толстяк. – Раньше было лучше. Выбора особого не было, но и жить можно было. А так – зря пытать судьбу…
“А вот знаменитый путешественник Конюхов решил до девяноста лет плавать в одиночестве по бурным океанам – чего он хочет и от кого хочет? Чтобы что-то понять? Или чтобы сам Бог ответил ему на какой-то вопрос, учитывая всю его беспримерную храбрость и терпение?
Кто знает. Не ответит ли ему только тогда, когда тот будет совсем погибать? Как, может быть, ответил он Бруно, когда того сжигали на костре, или Андре Шенье, смелому поэту, когда тому рубили голову на плахе гильотиной? Но мы-то об этом не можем узнать. Выходит, имеем дело с высокомерием Бога? „Живым не скажу. Скажу на пороге. А покуда торкайтесь, вперед””.
Вдруг вспомнились слова дяди Лехи Деева:
– Пушкин спровоцировал себя “повестями Белкина”. Там всё до конца.
Так и случилось.
Что хотел сказать Деев? Что не надо все-таки кликать судьбу?
– Вы знаете, господа, – сказал негромко Никита. – У меня друг был, он рассказал: в какой-то стране некий миллиардер оставил завещание: все мои деньги Иисусу Христу, ну, когда тот снова сойдет на землю. А деньги в известном банке в Швейцарии. И вот к банкиру в Швейцарии приходит человек, в руках пергамент, доверенность на старом еврейском языке – от имени Христа. Мол, мне самому сейчас некогда, а деньги прошу выдать такому-то такому. Номер паспорта и прочее.
После того как все отсмеялись, бывший политик спросил:
– А это к чему вы рассказали?
– Не знаю, – ответил Никита. – Может быть, к тому, что на свете дураков хватает… но наглых все же мало… Это почти гениальность – наглость.
“Как он мог, этот майор, со своей внешностью увести мою красавицу???
А почему ты думаешь, что красивее его? Ты моложе, но ты вечно волновался в постели… а он, наверное, со своим пистолетом… военная выучка… Правда, ты зарабатывал ей деньги. Думал, чем больше, тем больше будет любить. Ты просто глуп. Банален, как червонец. Ей надо было, наверно, в уши стихи читать… Помнишь, дядя Леха вспоминал, какие он Зинке декламировал? И про чудное мгновенье, и Маяковского про цепь любовной каторги… конечно, неловко так вот, прямым текстом, но, наверно, им надо говорить именно таким текстом? А майор – он, видно, и напел: ты – моя звезда, ты – моя ромашка… или, как поет по телевизору идиот Киркоров: ты – мой тазик, я – твой веник…”
Слова имеют огромную силу.
17.
Тем временем, время шло… кстати, остроумная фраза, верно? (Так заметил бы, хохоча, дядя Леха.) В самом деле, это как у французов: ничто нас так не старит, как годы. Ждешь черт знает какого продолжения, а вот тебе провокация простотой…
Подступал назначенный день суда. Адвокат Светлана Анатольевна приходила пару раз в СИЗО посоветоваться с Никитой о будущей процедуре. Сидя перед ней в комнате для встреч, за железным столиком, привинченным к полу, на железной же решетчатой табуретке, также привинченной к полу, Никита, как бы на секунду просыпаясь, вслушивался в слова адвоката. Она разъясняла, каких людей хотела бы убрать из списка присяжных. Светлана Анатольевна сама впервые имела дело с таким судом – в Сибири дело новое. А Никита вдруг почувствовал, что смертельно устал, ему становится безразлично, как пройдет суд. Его все равно, конечно, оправдают.
А девушка волнуется, грызет кончик карандаша, сережки на ушах, этакие серебряные серпики, мотаются. Девушка предварительно вычеркивает карандашиком всех, кто под сомнением, кто избирался, как ей стало известно, когда-то народным заседателем или работал в райкомах-горкомах КПСС, или даже тех, у кого мужья или жены служат или некогда служили в правоохранительных органах (на них может надавить прокуратура).
Из сорока предложенных кандидатур присяжных надо отобрать четырнадцать (двенадцать основных и двое запасных).
И хоть Никита никого не знает из списка, Светлана Анатольевна спрашивает его:
– Не возражаете? На суде скажете, что не возражаете?
Никита молчал, отупело глядя на ее сережки, в ее круглые за стеклами очков глаза. Он сам не мог бы определить, о чем он размышляет в эти минуты. Одно удивляло: где адвокат взяла подробные биографические данные всех этих людей?
Светлана Анатольевна таинственно улыбалась.
– В редакции вырвала. Правоохранительные органы обязаны публиковать список присяжных данной территории, чтобы народ знал. И вот список подготовлен к печати, а я уже звоню знакомым адвокатам, судьям, в том числе уволенным за своенравие, определяю круг нежелательных лиц.
Как потом Никита увидит уже в зале суда, при утверждении необходимой дюжины на его долю остались пенсионерки смиренного вида да с тоскливыми, усталыми глазами несколько мужчин среднего возраста – с судостроительного завода, с комбайнового. Хотя кто знает?.. При желании можно и там найти управляемых людей… Да черт с ними! Пусть решают, как хотят.
Тем более что перед самым судом, вечером в воскресенье, в СИЗО произошло нехорошее событие, которое выбило из Никиты всякое желание что-либо доказывать. Его почему-то вдруг после вечерней пятнадцатиминутной прогулки по двору повели в другую камеру. Никита, пересекая порог, успел заметить, что здесь нет света. Охранник, который толкнул Никиту в эту тьму, хмыкнул:
– Лампочка Ильича крякнула.
Дверь с треском захлопнулась, лязгнул засов, щелкнул замок. Никита, вытянув руки вперед, побрел наугад, ему показалось, что здесь никого больше нет. Но в ту же секунду его сбили с ног страшным ударом в живот и по голове.
– Вы что?.. За что?.. – попытался было бормотать Никита, но губы уже были разбиты, в правом ухе словно лопнула перепонка. На него навалились, шумно дыша и хрипя, неизвестные люди, человека три или четыре, у которых на ногах грозная тяжелая обувь, как у милиции. Это
Никита успел сообразить и запомнить.
– Маньячок… – жарко прошептал кто-то. – Тебя, падла, на колбасу прокрутить и с-собакам…
– Какой я маньяк! – Дался им опять “маньяк”. – Вы шутите?..
– За наших дочерей!..- Словно молния ослепила Никиту и словно тяжкий холм земли его накрыл. Когда очнулся, вокруг было тихо. И по-прежнему мрак – хоть глаз выколи. А может, уже и выкололи, потому что глазные яблоки невыносимо болели.
– Охрана!.. – хотел позвать Никита, но голос не слушался… только вырвался писк… – Помогите… – Зажав уши и раскачиваясь, он посидел, ожидая новых ударов ногами, но его больше не били. И не слышно было в камере чужого дыхания или шороха одежды… треска подметок, когда крадутся…
“За что?! Я же ни в чем не виноват!” Никита вытянул перед собой трясущиеся руки и пополз на неверных, подвертывающихся коленках в одну сторону, потом в другую, пытаясь попасть на дверь. Но ему не везло – пальцы царапали только каменную шершавую стену.
Он упал набок, забылся от пронизывающей боли и смертной тоски. Было понятно: его перед судом решили обработать, чтобы не слишком права качал.
“А я там покажу синяки! Я расскажу!.. Сволочи!.. Ведь я еще не осужден… какое имеете право?..”
Среди ночи (или уже утром?) дверь с грохотом, высасывая вонючий воздух, открылась, и перед Никитой появился в сумерках коридора охранник, только уже не тот, что вечером. У этого морда поуже. Но тоже в пятнистой одежде, как ягуар.
– А что, света нет? – спросил он.
Никита, с ненавистью глядя на него, молчал. Отталкиваясь левой рукой от бетонного пола, он еле поднялся. Встал, прижав дрожащий правый кулак к ноющей печени… они и в печень били, и по почкам, это сейчас было уже ясно…
– Идите, вас ждет адвокат.
– Адвокат? Хорошо… это очень хорошо…
Волоча ноги, шаркая, как старик, Никита медленно поплелся по коридору, охранник топал сзади.
Светлана Анатольевна в ужасе посмотрела на подследственного:
– Что с вами? Что случилось?!
Никита, трогая разбитую губу, с трудом рассказал.
– Сядьте, сядьте немедленно! Я сейчас вызову врача!.. мы составим акт!..