– Нет никакой такой жизни, Никитушка, где мы главные, – однажды начал, похохатывая, Алексей Иванович (он любил пофилософствовать в конце рабочего дня, когда мониторы погашены, лаборатория проветрена, сигнализация еще не включена – можно крепкий чаек попить, заваренный в стеклянном чайнике размером с валенок). – Ни здесь нету, ни в небесах, а есть, Никитушка, сон, и снится-то он не тебе или мне, а кому-то третьему, может, собаке, которая в лесу березовый сучок грызет. Когда я парился в зоне, мне казалось: я, может быть, есть сон вертухая на вышке. Но, с другой стороны, почему его жизнь не может сниться мне? То есть нету Главного. И президент такое же говно, как бомж, который сейчас спит под канализационным люком.
– Может, мы все друг другу как бы и снимся? – спросил задумчиво
Никита. Ему часто такая мысль приходила. – Но кто же тогда координирует, и, самое главное, зачем мы созданы, если живем не своей как бы жизнью?
– Вот, вот! – ткнул дядя Леха в живот Никите пальцем и показал желтые, обломанные жизнью зубы, среди которых и два стальных. – Хоть до тебя и доходит как до жирафа… ты метр восемьдесят?.. ты понял.
– Метр восемьдесят два, – нехотя уточнил, поведя каменным носом,
Никита, любивший во всем точность.
– Только не говори при мне больше это “как бы”, гнусная бессмыслица!
“Мы с тобой как бы в кино пойдем. Я тебя как бы обожаю”, – и, хмыкнув, старик продолжал: – Мы, братан, какие-то лампочки в его телевизоре. Но, клянусь косой моей жены, это еще самый щадящий вариант, вроде статьи номер сто один – “Принудительное лечение в психушке”, часть третья, “при постоянном наблюдении”. С отбором всего острого и с временным лишением пуговиц… – Старик снова захихикал-закашлял, вскинув руку и играя пальцами, словно пытаясь ухватиться за что-то над головой. – А вот зачем он дразнит нас бабами, башлями, вещдоками, говоря ментовским языком – зачем провоцирует? Чего хочет? – и убежденно добавил: – Вся эта жизнь – сплошная провокация. И если сам хочешь что-то понять, делай, как он.
Проверяй каблуком каждый шаг, тычь палкой в кусты, – и позевывая, что, кстати, не должно вводить в заблуждение слушающего (маскировка важнейшей мысли!): – Вся наша беда, Никитушка: мы жизнь пускаем на самотек… один водку пьет, другой до одури работает… я вот – веришь? – мог за день гениальную картину в масле замахорить!.. а ей надо вопросы, вопросы задавать, круглые сутки, не гася света, вроде следователя… Иначе твоя гениальность, если из космоса глянуть, копейки не стоит! Хи-хи-хи-кхи!..
Да, да, да! Никита упустил ее.
Он и в Вычислительном центре трудился с утра до сумерек, и дома, бывало, среди ночи на компьютере “Пентиум-4”, отрабатывая случайный договор. Хотя на кого работал? На нее и работал, все деньги, все подарки – ей…
3.
После трехдневного отсутствия она позвонила на сотовый телефон
Никиты, сказала, что заедет к нему, если он позволит, минут на десять со своим другом (“Так получилось…”), чтобы забрать свои вещи.
Сказала она это совершенно спокойным голосом, даже бесцветным.
Обычно у нее – голосок ангельский, быстрый, меняющийся от слова к слову по тону. Случалось, поднимала в течение одной фразы ноту голоса вверх чуть ли не на октаву, а потом опускала и снова поднимала – раза два-три. Этакими волнами. “Ну, МИ-Илый мой, ну, почеМУ же ты не КУ-Ушаешь?”
А сегодня – холодно проговорила, как робот в женской одежде.
– Заеду заберу.
Никита, конечно, не мог ответить: нет. Ответил:
– Заезжайте. – Наверное, получилось очень сухо.
А как он мог ответить, если она исчезла, не сказав ни слова, на целых трое суток. Правда, уходя, соврала (а может, и нет), что у нее ночное дежурство в больнице, и, когда не пришла на следующий день и
Никита позвонил в ординаторскую, ему ответили, что она ушла домой.
Но домой она не явилась. И на сотовый не звонила.
На следующий день Никита снова позвонил, и ему пообещали ее позвать, но затем чужой женский голос сообщил, что она на обходе и что сама потом прояснит ситуацию. Какие-то ужасные, холодные слова. “Прояснит ситуацию”.
Никита понял, что жены у него нет. И более не звонил.
И тогда она сама позвонила и приехала с этим майором. Правда, ее новый друг не был в милицейской форме, одет стандартно для зрелого мужчины: зимняя шапка, пуховик цвета золы, глаженые брюки и тяжелые чищеные ботинки.
Сразу видно – мент. Рыжие усики дергаются, как у мышки.
А она вошла с улыбкой, как бы даже с виноватой улыбкой, и первые слова были:
– Ну не сердись… я к тебе отношусь очень нежно… я боролась с собой, вот Андрюша подтвердит… но это… – открыв крашеный ротик, она покачала головой, давая понять, что не найдет слов, – какое-то безумие. Я возьму пока кое-что, а потом остальное. – безо всякого перехода, быстро, делово, она открыла шкаф и стала складывать своим вещи в огромный, едва ли не метр на метр, полиэтиленовый пакет, развернутый и разинутый перед нею ее офицером милиции.
Кстати, тогда она и попросила их познакомиться. И ее теперешний муж сам представился как майор из УБОПа или УБЭПа. Андрей Николаевич.
Фамилия – то ли Гуров, то ли Егоров… к черту! Вычеркнем вон из памяти! Прежде не знали и теперь не помним!
Накидав в пакет свои кофты, блузки, юбки, жемчуг, цепочки, она глянула на истерзанную постель Никиты:
– Тебе что-нибудь погладить?
– Н-нет, – простонал Никита, глядя в окно. Только б не заплакать.
Или не захохотать. Странное, разрывающее чувство. Он старательно вскинул подбородок.
– Постель я из стирки заберу, привезу. Теперь вот что. Ты нынче сильно потратился…
– Да, да, да, – закивал, оживая и слегка покраснев бугорками щек, майор.
– Я могу оплатить часть покупок, которые ты делал для меня… это будет честно, Никита… ты же… когда я…
И так далее. И так далее.
Скатертью дорога – вертелось в голове. Скатертью с цветочками. С барашками, у которых рога. Скатертью-скатертью дальний путь стелется… песенка есть.
– Закурить найдется? – спросили из темноты.
Оказывается, Никита давно уже сидит в ночном парке имени Горького, на каменной скамье. Он медленно поднялся… сейчас пристанут, будут бить? Сколько их? Двое? А я сопротивляться не буду. Ему было все равно.
– Нету.
– Ты что, больной? Чего забился в кусты?
И поскольку Никита не отвечал, парни подступили ближе. Они были в черных шуршащих кожаных куртках, в кожаных кепках. Кажется, даже в кожаных штанах. Наверное, бандиты.
– Обидел кто? – спросил второй, у него голос потоньше.
Никита не отвечал. В голове шумело.
– А то поможешь нам? Постоишь, это рядом… мы с одной дверью разберемся… понимаешь, ключ потеряли..
“Ограбить киоск хотят?” Ему было все равно, но соучаствовать в преступлении – это слишком даже для сегодняшнего дня.
– Нет, ребята, – ответил Никита, снова садясь. – Можете убить, но я не пойду.
– Ты чего?! – удивился первый. – Зачем же убивать? Нет так нет.
У него широкое лицо, толстый нос. Глаза словно выпученные. А голос грудной, как у женщины, несколько в нос.
– Он больной, – шепнул второй, худенький, первому, и парни, с полминуты постояв в раздумье, ушли.
Никита снова опустился на скамью.
Он вспомнил, что перед тем, как подойти к нему, эти парни (конечно же, это были они) бормотали во тьме неподалеку о том, что город богатый, не то что Канск, и тут везде деньги.
– Если не деньги, так товар, – хмыкнул кто-то из них. – По Марксу.
Никита просидел еще с полчаса, на него с неба смотрела плоская, похожая на тарелку с закуской луна. Правда же, надо выпить и перекусить.
Он побрел к стекляшке с надписью “Рай у тети Раи”. И был сразу же на свету схвачен милиционерами.
– Это он!.. – указывала на него низенькая девица с крашеными губами, в красном пуховике. – Говорю, в черной коже!..
– Вы с ума сошли! – Никита с ненавистью оттолкнул милиционера, который уже отцепил от пояса наручники.
– Сопротивление при исполнении!.. – пробормотал тот и ударил Никиту кулаком в глаз.
– Сволочь!.. – прорычал Никита и дернул за руку сотрудника милиции.
Хотел попытаться вывернуть – видел в кино. Но по неопытности не успел: на него обрушился с резиновой палкой второй милиционер.
Никита зло плевался, большой нос его был разбит, по губам текла кровь.
– Суки!.. Менты продажные!..
– За продажных ответишь!.. – Ему невыносимо больно скрутили руки, толкнули куда-то вверх, в темноту, в большую машину, как через секунду он понял – в автозак.
Пол дернулся под ногами, Никита упал на грязное мокрое железо, его повезли.
Ну и хорошо. Очень хорошо.
4.
О золотистой косе своей жены дядя Леха Деев не зря вспоминал сплошь и рядом, он клялся ею, когда хотел особо подкрепить свои слова. И тому были причины удивительные.
Несколько слов о биографии Алексея Ивановича, пока измученный Никита лежит в забытьи на узкой железной шконке в изоляторе временного содержания.
Когда-то, в сороковые годы, Леха Деев, сирота, из ангарских погорельцев, паренек с кудрявым чубом и глазищами, сверкающими, как полыньи на весеннем льду, окончил с красным дипломом художественное училище им. Сурикова, вполне умел изобразить с натуры хоть человека, хоть корову, да вдруг с ним что-то случилось – принялся рисовать странные видения: колеса в небесах и лучи, а то и глаз желтый в стороне, а то и рыбу, глотающую лошадь. Понятно, что Худфонд его юношеские картины не закупал. Да что коммунистический Худфонд – эти холсты-картонки и даром-то люди брать боялись: явное влияние буржуазного Запада. А художнику жить надо. А насиловать себя, поехать, например, на строительство ГЭС, чтобы малевать огромные краны КБГС-1000, какие усердно малевали малиновою краской знатные художники, он не мог.
– Простите меня, я с Ангары, я глупый, – говорил он о себе, часто-часто моргая, как ребенок. – Мне трудно даются прямые линии.