е стекло с золотыми буквами
“Дом художника”, милиция его не тронула. А утром Деев отослал бандероль с двенадцатью рисунками в Москву, в орган ЦК КПСС
“Правда”, с письмом, в котором кратко изложил свою жизнь. В конце приписал: я мечтаю служить народу, хочу рисовать нашу замечательную действительность, но из-за того, что один раз в жизни оступился (и то в домашнем кругу, по вине опьянения), мне не дают жить и дышать.
Редакция молчала с месяц. И вдруг выходит очередной номер газеты
“Правда”, а на первой странице, а потом еще и на третьей напечатаны пять его рисунков! И милиционер там, и девушка с книгами, и дети… только цыганок не напечатали… Подпись: Алексей Деев, Красносибирск.
Из крайкома позвонили в Союз художников: куда смотрите? Москва оценила, а вы спите?!. и Алексея Ивановича немедленно приняли в члены СХ, помогли с красками и кистями, выделили комнату-мастерскую, где и стал он отныне жить. Это узкое, с покатым потолком помещеньице располагалось там же, в Доме художника, под чердаком, где в одном из отсеков хранятся отбракованные с выставок картины…
Только вперед! Только провоцируя дураков! И только в валенках!
Чтобы жить стало еще веселее, Деев со строгими глазами стал распространять слухи, что ему будто бы заказал свой портрет один из секретарей ЦК КПСС, который родом из Сибири… И что Зинка – дальняя родственница этого секретаря… Пусть завистники трепещут!
– Так и выстраивалась линия судьбы! – рассказывал он Никите. – Я понял: только на опережение надо идти. Ведь если развесишь аксельбанты из носу, мол, достоин ли я хлебать кислород, тебя тут же в конец очереди поставят. А дожидаться, пока исполнятся предначертания Библии: первые станут последними, а последние – первыми, можешь не дождаться. Верно, птичка? – восклицал лысый бородатый Деев, строя забавную рожу в окно подлетевшей синице. – Или это агент ФСБ? Но, кажется, такой электроники пока не придумали, да и зачем?! Я патриот! Патриа о муэрте!
Синица, что-то чирикнув в ответ, улетала. А дядя Леха, смеясь, продолжал:
– Вот мыслишь красиво жизнь построить, поскольку какой-никакой, а талантёнок есть… очки носишь, загадываешь серьезные победы… да вот беда! Какая-то пьянь вдруг сшибает тебя на драндулете – ему лет пять зоны, а тебя уже нету на свете, превратился, ха-ха, в цветочки, в туман над землей, а если и остался жив, сидишь, вроде краба, боком на земле и подаяния просишь… А бывает, обидчику успеешь дать по мордасам – тебя же и посодят… и какая-нибудь тварь нечесаная ткнет в бок пальцем: “Чегой-то ты такой симпатишный? Уж не девица ли?..” – и забьешься ты в страхе, Никитушка, под нары, в угол. Ко мне приставал один амбал, до смерти его запомнил. Я же был тогда вовсе хрупкий, глаза горят, ну, прямо добыча для услаждения при отсутствии присутствия. Вот тогда и решился бежать. А у Зинки пышная золотая коса… Жаль, у твоей нету такой, ежели что… ха-ха… шучу, конечно… Но закон один, Никитушка: если держишься с достоинством, тебя боятся.
Если бы у меня Зинки не было, я бы взял роль гр-розного человека. Я бы им про Страшный суд, про жизнь и смерть говорил! Я, стоящий на пороге, на шухере!
И на Никиту глянул на мгновение совершенно незнакомый старичок – с суровыми, в красных прожилках глазами, с сухим ртом, с бородой, зажатой в костлявый желтый кулак, – ни дать ни взять странник из
Ветхого завета.
9.
Никиту вызвали на допрос на рассвете. Сначала он стоял с такими же, как сам, бедолагами в коридоре, сцепив, как приказали, руки за головой.
Охранник в пятнистой одежде, вроде леопарда, рыскал вдоль шеренги, заглядывая в картонные карточки и сверяя, выкликая арестованных, хрипло матерился, что не держат строй. Поодаль топтался другой охранник, сдерживая на поводке поджарую овчарку. Собака волнуется – у нее мокрый нос, уши прижаты.
– На выход! – Колонну по два повели во двор и стали грузить в уже знакомый автозак с открытой задней дверью. В темный железный ящик набилось человек двадцать пять, ехали – кто сидя, кто стоя. Время от времени в городе машина резко останавливалась, люди валились друг на друга, дверь отпахивалась – и милиция выкликала на выход то одного, то другого арестанта.
Наконец и Никита, минуя сломанную железную лесенку, сполз на землю и был препровожден в знакомое ОВД, на второй этаж.
Только на этот раз его ожидал другой сотрудник, в свитерке и джинсах, куртка висит на спинке стула. Лицо у милиционера невзрачное, парень говорит как бы что попало, при этом подмигивает.
Да и кабинет, кажется, другой.
– Ну, как ночевали? Старший опер Тихомиров. Я тоже плохо сплю. Да вы садитесь!.. – Он раскрыл папочку с белыми лямочками. – Итак, сегодня очная ставка. Начнем с киоска, – и, сняв трубку телефона, буркнул: – Тетки тута? Вводите.
Никита тоскливо сжался. Что говорить?
Открылась дверь, вошли две молодые женщины в китайских пуховиках и сапожках “Канада”, одна, с красными губами сердечком, помнится, кричала на Никиту, что это он грабил. А вот вторую женщину среди милиционеров Никита, кажется, не видел. Темно было. Хотя она-то могла его запомнить…
Никита по интеллигентской привычке привстал, кивнул и снова опустился на стул. Он сидел перед явившимися продавщицами сутулый от усталости и горя, небритый, в мятом, посеченном старостью кожаном пальто, смяв в руках мохнатую, как кошка, кепку.
– Вот пострадавшая сторона… гражданка Шамаева, ее сменщица Боркина.
Дамы, посмотрите внимательно. Это тот человек, которого вы видели возле киоска?
– Он! – сразу же заявила первая. – В коже, шелестел, когда убегал.
– Вы тоже так считаете? – спросил Тихомиров, подмигивая почему-то
Никите.
– Н-нет… – растерянно отозвалась вторая. – Пусть он встанет.
Никита, не ожидая просьбы со стороны оперативника, вновь поднялся.
– Нет, – уже потверже произнесла вторая. – Те были оба широкие такие… а ростом ниже. А шелестели штаны кожаные. А у этого пальто.
Оперативник обратил взгляд на первую продавщицу.
Та в смятении молчала и даже покраснела.
– Ночью… плохо ж видно, – наконец сказала она.
– Вы свободны, – подмигнул старший лейтенант, подписывая пропуска, и женщины удалились.
Тихомиров долго молчал, глядя на Никиту. Тот все стоял.
– Поехали к вам домой, смотреть перчатки, – поднялся и оперативник. – Нож тоже дома?
– Я не поеду… – простонал Никита. – Смотрите сами. Ключ, наверно, у соседей. Там записка должна быть в дверях, у кого ключ.
– Не понял! – улыбнулся оперативник и подмигнул. – Что значит “не поеду”? Браслеты надеть? Мы здесь не шутками занимаемся.
Через минут двадцать на довольно грязном вишневом “жигуленке” они подкатили к общежитию ВЦ. Лишь бы не встретился кто-нибудь из знакомых. Но, к счастью, таковых у подъезда не оказалось.
– Какой этаж?
– Верхний. Пятый, – буркнул Никита, и они затопали по лестничным пролетам вверх, мимо стен с мерзкими рисунками и надписями, выполненными цветным фломастером и распылителем красок. Тут и груди, и зубы, и раздвинутые ноги… Сегодня Никита словно впервые увидел их, и внутри всё сжалось. Какая может быть любовь среди такого дерьма?
Что же ты не стер, не замазал? Ну и что с того, что не сам рисовал эту гадость? Ты здесь живешь. Высоко глядел, мыслями умными был занят? Шварценеггер сраный.
Комната 506 заперта, записки в дверях нет. Никита стукнулся к соседям справа, к Хоботовым, – к счастью, открыла дочка с обмотанной полотенцем головой.
– Дядя Никита… – обрадовалась Настя. – А ключ у нас. И записка.
– Записку мне, – тихо приказал оперативник и развернул бумажку.
Потом бесстрастно подал Никите.
Никита прочел:
“Пожалуйста, прости. Деньги в серванте. Белье сменила, отвезла в чистку. Квитанция на столе. Вот увидишь, всё у тебя будет хорошо, ты хороший. А у меня… это вихрь, молния… помнишь, в „Мастере и Маргарите?””
Никита в сопровождении оперативника вошел в свою комнату. Здесь пахло сладкими цветочными духами бывшей жены. Здесь тесно, всё спрессовано, как на микросхеме: узкий диван, столик, на котором
“Пентиум” с монитором и клавиатурой, два стула.
Со странной улыбкой, как во сне, Никита повертелся в прихожей, сунулся в угол и подал старшему лейтенанту перчатки с красными резиновыми наконечниками, после чего сел на собранный и застланный ковриком диван, схватившись за голову.
– Спасибо, – пробормотал Тихомиров, стоя над Никитой. – Ну, что?..
Как я понимаю, у вас семейные неприятности? Зачем же нужен был весь этот спектакль?
– Не спектакль. Я… как бы маньяк.
– Сейчас буду дико хохотать. Где темные очки? Где нож с ложбинкой, ширина двенадцать миллиметров?
Никита молчал.
Они поехали обратно в центр, вновь поднялись в кабинет Тихомирова.
Оперативник что-то спрашивал у Никиты, а у Никиты слезы, как слизни, торчали в глазах. Видите ли, и белье в стирку отнесла, и даже деньги в сервант положила…
В кабинет стремительно вошел капитан милиции со сталинскими усами, которого Никита видел вчера. От него пахло сегодня бензином.
– Ну, как? Ушел в непризнанку?
– Да нет, – отвечал Тихомиров. – Все ясно, как на стекле под микроскопом. – Он, поднявшись, стал что-то нашептывать на ухо капитану, но тот оборвал его:
– Ты охерел?! У меня семь документов! Подписи мамаш! Его опознали по фоткам! И ты отказываешься от очной ставки?
– Я не отказываюсь, – Тихомиров снова что-то начал объяснять капитану. Никита расслышал только. – Будем посмешищем…
– Это еще посмотрим кто! – снова отрубил капитан и, отойдя к двери, сверкая белыми глазами, рявкнул Никите: – Доживешь до завтра? Мамаши придут… тех самых девчонок, кого ты, сучара, в березняке душил!
И Никиту отвезли под конвоем обратно в СИЗО.
10.
Вот про такие камеры и рассказывал Алексей Иванович. Никиту определили в помещение, где стоят рядами двухэтажные койки и расположилась тьма народу, человек двадцать, а то и тридцать, полуголых из-за духоты. Пахнет едой, грязным тряпьем, хлоркой.