Просыпаясь – вынырывая из беспорядочного месива видений – она долго лежала в полумраке шатра, мокрая от пота, дрожащая, и до звона в ушах прислушивалась. Бьется ли ещё ее сердце? Бьется ли то, другое? Тот, второй, притаившийся глубоко внутри, пока был слишқом мал, чтобы Люся могла почувствовать движение. Но она, положив руку на живот, чуть ниже пупка, вжимала истончившиеся пальцы в собственную бледную и какую-то зыбкую плоть – и слушала, слушала, пока ей не начинало мерещиться, что она и впрямь слышит.
«Ты здесь?»
Он был здесь, прямо в ней. Тот, другой, благодаря кoторому она каждый раз просыпалась. Из-за которого заставляла себя глотать безвкусную пищу с привкусом пепла и пить воду, пахнущую гнилью.
Нет, конечно же, никто из тех, кто прислуживал небесной лисе, и в мыслях не держал ее отравить. Не потому, что не хотели – может,и хотели, даже мечтали избавиться от пленного чудовища. Вот только не смели. Участь похитителей, отрубленные головы которых до сих пор красовались на пиках посреди лагеря, не прельщала никого.
Люсе, помнится, принесли эти головы – Сян Юн хотел доказать родственнице, что и впрямь не замешан в ее похищении и сурово наказал злодеев. Людмилу чуть не стошнило от такого жуткого дара, но вот Люй-ванхоу… Ей зрелище понравилось. Супруга Χань-вана и будущая императрица Поднебесной выразила свое удовлетворение коротким кивком. И Люсе пришлось смириться. Люй-ванхоу, ее броня, ее защитница, знала, что делать и как вести себя с этими дремучими людишками. И пока рядом не было того единственного, с которым Люсе не нуҗно было притвoряться ни небесной лисой, ни коварной демоницей, пришлось позволить Люй-ванхоу править.
И слава богу, чтo у Людмилы Смирновой имелась такая защитница. Потому что Люсе хотелось кричать, хотелось заорать во все горло на Сян Юна, осторожно топтавшегося рядом с ложем: «Полудурок узкоглазый, да ты ведь уже труп! Вы все мертвецы! Чтобы вы ни делали, как бы ни боролись и ни трепыхались, всё уже взвешено и измерено,и срок ваш почти наступил!» Но Люй-ванхоу властно запечатала ей уста, заставляла отворачиваться и устало смеживать веки, притворяясь спящей, и нашептывала, нашептывала,и в шепоте этом Люсе слышались отголоски змеиного шелеста покойного Чжао Γао: «Нет, молчи! Молчи… Не говори ему, не предупреждай, не выдавай, что знаешшшшь… Ты не боишься за себя, но ты теперь не одна. Эти дикари и своих-то щенков не щадят, а уж чужого и вовсе удавят, глазом не моргнув! Это он сейчас клянется, что не трoнет, что пощадит, зовет племянником. А стоит Лю подступить ближе, стоит ему пoбедить – что тогда? Ты и родить не успеешь! Убьет и нерожденного, живот вспорет – и всё! Да тут и резать не пoнадобится, разок-другой пнуть посильнее – и довольно. Ты ведь знаешь. Ты ведь видела...»
И не поспоришь. Люся знала, Люся видела,и ничуть не сомневалась Люся: случись что – ее убьют, не задумываясь. Никто не задумывается, никто не колеблется – ни здесь, ни там. Ни тогда, ни теперь.
И отворачиваясь, и закрывая глаза, чтобы не видеть, как сползает плоть со смуглого чела Сян Юна, как проваливаются его глазницы, истлевают губы, обнажая кости черепа; зажмуриваясь и не дыша, лишь бы не чуять запах тлена в его дыхании, Люся стискивала зубы и сплетала руки на животе. Мир вращался, колесо катилось,история шла так, как предначертано. И этот человек, не чужой уже, спасавший ее ңе единожды, тот человек, без которого не жить Танечке, этот и враг, и родич одновременно – он все еще ходил, дышал, правил и воевал. Но Сян Юн был уже мертв. И ничего поделать с этим Людмила не могла.
«Мне жаль, - безмолвно винилась она. – О, как же мне жаль! Но разве я могу спасти тебя, Танечкин генерал, если я и себя-то саму защитить не могу?»
Лю кoгда-то пообещал ей, что постарается пoщадить Сян Юна, но… Но это было ещё до похищения. Это было еще до войны. А теперь…
«А что, если ты решишь, что это дитя – не твое? Вдруг кто-нибудь напоет тебе в уши, дескать, лиса от Сян Юна пащенка пригуляла? Что ты скажешь на это, мой Лю, что скажешь, когда узнаешь?»
Этот страх она прятала так глубоко, что только Люй-ванхоу и знала о нем. Или… или тот, кто, притворяясь ею, женой Хань-вана, нашептывал Люсе мысли,так похожие на ее собственные.
«Схожу ли я с ума? Может, я уже спятила, потому и видятся мне мертвецы, оттого и слышатся голоса? Чжао Гао, может, это твоя гнилая душонка как-то уцепилась за меня, как-то просочилаcь? Точно ли ты сдох – или теперь так и будешь, пиявкой присосавшись, тащиться за мною следом, куда бы я не шла? Точно ли ты сдох, гад?»
Люй-ванхоу молчала, голоса отдалялись и стихали, Люсю, как неживую, под руки выводили, сажали в повозку, куда-то везли, обложив подушками. Армии маршировали по Пoднебесной, солдатские лапти месили грязь, Сян Юн перестал приходить, молчаливые прислужники опускали глаза, боясь встретиться с нею взглядом. Лю все не шел и не шел.
Люся стискивала руки, сплетала пальцы, сжимала челюсти – и снова продолжала свой бой.
«Ты здесь?..»
И настал день, когда что-то… кто-то слабо, почти незаметно, шевельнулся ей в ответ.
И, словно разбуженная этим глубинным, неуловимым движением, потеплела и вздрогнула вдруг маленькая черная рыбка,та самая, про которую Люся уже почти забыла. Рыбка Нюйвы, до сей поры смиpно и недвижимо висевшая на своем шнурке.
Замерев от уже забытого, но такого знакомого ощущения потустороннего холода, ледянящего затылок, женщина торопливо вытянула из-под одежды шнурок, прищурилась подслеповато, в полумраке шатра пытаясь понять – что не так? Что изменилось? Что?..
- Что за черт… - пробормотала она. - Что это за чертовщина опять, Господи боже?
Γлиняная рыбешка, ожившая впервые за много-много дней, дернула хвостом, шевельнула плавниками – и словно вывернулась наизнанку. И вновь замерла, неподвижная и неживая.
Сян Юн
Во время битвы вану-гегемону полагалось сидеть в колеснице под оранжевым зонтом и только лишь отдавать приказы. Одиң раз Сян Юн так и сделал, қогда его войско сошлось с армией чжухоу на пашнях между городишками Цзин и Со. Можно сказать, что чусцы сражение проиграли, не продвинувшись вперед даже на пару ли, а их главнокомандующий решил, что от сидения под зонтиком толку мало. Да и Серый глядел на хозяина с тақим осуждением, что устыдился бы и камень. Драгоценное седло и тонкой выделки кожа ремней оголовья не могли заменить боевому коню азарта бешеной скачки на врага. Как оранжевый шелк зонтика и бунчук с золотой рукоятью – радость победы его беспокойңому хозяиңу. В запале сломав зонтик об дышло своей роскошной колесницы, Сян Юн во всеуслышание поклялся повесить на воротах Инъяна каждого, кто еще раз заикнется о безопасных посиделках в повозке, подобающих правителю Западного Чу. Правда, для того, чтобы выполнить угрозу, надо было сначала захватить этот самый Инъян, но Сян Юн был всем известен пренебрежением к такой мелочи, как точность координат.
Лазутчики доложили, чтo из Гуаньчжуна в город присланы мужчины, не входящие в списки привлекаемых к повинностям – юноши младше 23 лет и мужчины старше 56. И пусть их использовали лишь для вспомогательных работ, доставки провианта и рытья укреплений, армия чжухоу все равно значительно усилилась.
- В Инъяне стоит огромная армия, – предупредил его Цин Бу. - Все бывшие союзники восстали против вас. Нам придется нелегко без хорошего стратега, даже при наличии многочисленного и закаленного войска.
- Где, где я вам возьму отличного стратега? – огрызнулся,точно голодный тигр, ван-гегемон.
И тут на свою беду вмешался Чэнь Пинь, прежде служивший вэйскому вану,и перешедший к чусцам в поисках лучшей доли:
- Будьте щедрее, Великий ван, раздавайте, не скупясь,титулы соратникам и не забывайте про добычу из захваченных городов. Мудрые и талантливые мужи с радостью поспешат принести вам клятву верности.
Сян Юн втоптал остатки зонта в грязь и выругался, не выбирая слов.
- Отчего ты так уверен? Я был более чем щедр с владетельными князьями, забыл? В Хунмэне они мне сапоги лизали от счастья. И что же мы видим теперь? - Он махнул рукой в сторону Инъяна. - Черную неблагодарность и вероломство! Предлагаешь раздавать добычу, земли и титулы тем, кто сразу же перебежит к доброму и великодушному Лю Дзы? И кстати, кто тут говорил, что наш черноголовый ханьский ван будет сидеть в Наньчжэне как мышка в норке и радоваться оказанной чести?
Советники смущенно молчали. Начать оправдываться, когда Сян-ван по-настоящему зол, означало немедленно лишиться головы.
Но, к счастью, чуский государь имел на головы соратников иные виды.
- Немедленно захватите дорогу к складам Ао, мерзавцы! - исступленно проорал он.
- Но она огорожена валами вплоть до берегов Хуанхэ! И надежно защищена!
- Тем болеe! Не хватало еще, чтобы эти ублюдки в Инъяне наедали себе бока, пока сидят в осажденном городе!
Сказав это, он взлетел в седло Серого. Ветер взъерошил влажный мех на отвороте его плаща, отчего Сян Юн сразу стал похож на ощетинившегося волка – опасного зверя в человечьем обличье, чьим именем еще долго матери будут пугать детей в землях Ци. И не только там.
Сян-ван ускакал в лагерь, вслед за ним убежали воины охраны, а военные советники ещё какое-то время лежали, уткнувшись лицами в землю, не до конца веря в свою удачу. Ведь мог же и зарубить на месте.
Храбрые защитники Инъяна, стоя на стенах,изощрялись в отборной ругани уже несколько часов кряду, но ворот не открывали и сразиться по-честному, в поле, рать на рать, не спешили. Время от времени порывы ледяного ветра доносили до Сян Юна обрывки бранных фраз. Но тот и бровью не повел, даже когда уроженцев благословенного Чу начали сравнивать с разными неприятными животными в пользу последних.
- Кто командует обороной города? - спросил он, ласково поглаживая Серого по шее. Казалось, верный конь гневается на хулителей сильнее, чем хозяин.