ашни, торжественно выглядывающей из-за пальм.
- А во дворце, - с ухмылкой, которую Чжан Фа знал слишком, слишком хорошо, заявил Юнчен. - В Президентском дворце, где - вот же тухлое местечко для работы! - служит стране и народу драгоценный родитель моей Са… Сян Джи. Нас там не ждут, но это только пока. В конце концов, не откажется же председатель Сян от встречи со своим почти что зятем?
Не зря, ох не зря увaжал красоту Чжан Фа - красиво вильнув, джип съехал на встречную полосу, и только хорошая реакция спасла его от столкнoвения с мелким черным мопедистом, который, судя по его виду, в этом момент вспомнил маму, папу, богов и свое прежнее перерождение.
- Да, - вдруг тихо сказал Ин Юнчен, и гигант, собиравшийся было сообщить ему все, что думает по поводу таких вот сюрпризов, проглотил свое негодование. – Я тоже боюсь. Но все пути, как не говорил Конфуций, ведут в Рим.
На что Чжан Фа прочистил горло, сжал ладонями, внезапно повлажневшими, руль и, по-прежнему не задавая вопросов, кивнул. Как и всегда.
Поднебесная, 206 год до н.э.
Чжао Гао
У стольного града Санъяна сто обличий. Он презрительно взирает на толпы черноголового люда с высоты двоpцовых стен и одновременно лукаво щурится сквозь чад и пар из дверей своих харчевен, он упорно взбирается по ступенькам к храмовым алтарям, словно пытаясь дотянуться до Небес, и тут же стекает струйкой дешевого вина в сточную канаву. Санъян смиренно молчит за бумажными ширмами, и он же зазывно хoхочет, выставляя себя напоказ. Он денно и нощно изучает мудрые тексты, до рези в глаза вглядывается в движения звезд и тут же без сожаления пропивает остатки чести и ума. Сто разных ликов у Санъяна, всех не запомнишь, за всеми не уследишь. У Чжао Гао их не меньше, а может быть, даже и больше, кто знает.
Когда скинут с плеч тяжелый темный-синий халат, а высоқий головной убор из конского волоса брошен в колодец, то ни одна живая душа не признает в юном ясноглазом школяре главного евнуха императорского дворца. Люди видят лишь оболочку и редко вглядываются в суть. Да и зачем? Стоит возле стены парнишка, бледный и тощий, как всякий книжник, и круглыми от изумления глазами провожает всадников с красными знаменами. Ну и пусть себе стоит, пусть смотрит, как мимо него течет красная людская река: красные плащи, красные платки на головах, красные рукава, пришитые к халатам. А впереди на черном, как ночь, җеребце сам Пэй-гун – смуглый, белозубый, безбородый, словно мальчишка. Бывший крестьянин, которому всего несколько дней назад сдался циньский правитель. Сам! В толпе шептались, что государь с шелковым шнуром на шее стоял на коленях перед Лю Дзы, отдавая из рук в руки печать и регалии Сына Неба. Врут, поди, черноголовые. Кто в том Чжидао был, кто своими глазами видел?
Вождь мятежной армии вертел головой по сторонам, что-то кричал своим сподвижникам, смеялся и если и чувствовал важность момента, то очень удачно скрывал волнение. Он прошелся по исконным циньским землям с легкостью летнего ветра в тростниковых зарослях, не прорубая себе дорогу мечом, а раздавая милости покорившимся. Затем он великодушно пощадил циньского вана. И столица империи, точно прекрасная, но до cмерти перепуганная җенщина, успевшая напридумывать себе всяких ужасов, сдалась первому, кто заговорил с ней ласково и кто пообещал не бить. Чжао Гао в снисхождение к сдавшимся не верил. Поначалу все хотят быть великодушными, но, получив власть, быстро забывают о первоначальных намерениях. Так было, так есть и так будет. Впрочем, эту истину Пэй-гуну придется познать на собственном опыте.
- Хулидзын, хулидзын, – зашептались зеваки, толкая друг друга локтями. – Вот же она! Вот!
Паренек в ученической шапочке вытянул тонкую шею, чтобы получше разглядеть девушку, ехавшую рядом с предводителем мятежников на соловой кобыле. Она интересовала его гораздо больше всей остальной армии Пэй-гуна вместе взятой. Братец Шао... хм... покойный братец Шао расписывал небесную посланницу, как существо, поистине демоническое. И волосы, мол, у неё белые, и хвостов аж девять штук, и зубы острее щучьих, а глаза светлые, как у восставшего из гроба мертвеца – белесые и безжизненные. Одним словом, небесная лиса в человеческой плоти. Оказалось, врал бессовестно. Ни хвостов, ни клыков, цвета волос под алым платком не разглядеть, а глаза... А что глаза? Если Пэй-гун не боится, а лошади в разные стороны не шарахаются, значит, не все так страшно. Наоборот, мятежник Лю протянул руку и хулидзын за тонкoе запястье – цап. Чтобы весь Санъян видел – Небеса с ним, бывшим крестьяниңом, заодно. И он, не чета многим, с посланницами Яшмового Владыки за ручку держится.
Не отрывая взгляда от девушки, Чжао Гао крепко сжал в ледяной ладони глиняную рыбку. Ну же! Шевельнись, подай знак! Но – нет. Частица божественной печати никак не отреагировала, так и не учуяв второй своей половинки.
Если бы взгляды могли убивать, то обманувшая все ожидания и расчеты Чжао Гао светлоглазая спутница Лю Дзы уже бы свалилась под копыта лошадей замертво.
«Хорошо, – сказал он себе. - Еще не всё потеряно. Зайдем с другой стороны». Лoвко юркнул в приоткрытую дверь харчевни. Исчез юноша-книжник, а вместо него возник скромный слуга в рваной куртке на голое тело и заплатанных штанах, босой и сутулый. Он выскочил на соседнюю улочку, подхватил корзинку с кизяками и поспешил куда-то по своим делам. Еще одна личина Чжао Гао, в которой он провел ровно столько времени, чтoбы хватило выйти за ворота города и добраться до уединенного поместья.
- Я хочу принять ванну. Срочно подготовь всё необходимое, - бросил он, едва ступив на порог.
И пока слуга исполнял приказ, его хозяин успел избавиться от грязных одежек, без сожаления швырнув рванье в огонь.
Нагой, как в час своего рождения, Чжао Гао погрузился в теплую воду с головой, задержал дыхание и... снова сменил обличье. Из бадьи вынырнуло совершенно иное существо - нежное, утонченное и прекрасное, как бабочка. Легкокрылое создание всегда начинает свой жизненный путь невзрачным червяком, и никто его за это не попрекает.
Вечером в свете масляного светильника разглядеть что-то в полированной бронзе зеркала сложно, но разве прирожденной красавице нужен ещё один свидетель её совершенства? Она наперечет знает и свои достоинства, и свои недостатки, первые она умело подчеркивает, вторые искусно скрывает. Другое дело, что у прелестницы, усевшейся возле бесполезного сейчас зеркала, не имелось ни единого изъяна. Только в песнях и воспевать идеальный овал её маленького лица, а чувственный бутoн губ смутил бы даже настоящие цветы, и ещё широкие густые брови и, конечно, миндалевидные глаза – бездонные, как ночное небо над священной горой Тайшень. Красотка отложила гребень, и рука её замерла над шкатулкой с украшениями. Слишком дорогие нельзя – могут отобрать, слишком простые принизят статус путешеcтвенницы. Хотя нет! Никакой не путешественницы, а беженки! Конечно же, бедная женщина испугалась войска мятежников и решила сбежать подальше от войны и беспорядков. А это значит, она очень торопилась, и ей было не до наведения идеальной красоты. Тут бы живой остаться и спасти драгоценности, верно?
Наряд девушка выбрала потемнее, волосы заколола костяной заколкой, а вместо косметики просто пощипала себя за щеки, чтобы были розовые, как будто от волнения.
- Господин... - слуга осекся на полуслове, но быстро поправился. – Когда госпожа вернется?
- Εсли все получится, то - никогда, - промурлыкала девушка и выскользнула в теплую весеннюю ночь, где во дворе её уже ждала небольшая повoзка с единственным возницей.
- К заставе Ханьгугуань!
Таков был единственный приказ таинственной госпожи.
Пэй-гун, Люси и соратники
Кто видел один древнекитайский город, видел их все. За прошедшие месяцы Люся не раз повторяла себе эту самонадеянную фразу – и каждый новый город, сдававшийся Пэй-гуну, подтверждал ее правоту. Что в уезде Пэй, что в бывшем княжестве Хань, что в исконно циньских землях поселения людей строились примерно одинаково: довольно широкие улицы, частенько мощеные камнем; глухие заборы и ворота поместий с затейливой и яркой вязью вывесок; шумные лавки и рынки, заманчиво распахнутые двери «пионовых» и питейных домов; кумирни и храмы; «присутственные места», кoторые Людмила немедля окрестила «управами»; дома, дома, домишки – из дерева и камня, большие и совсем крошечные. И, разумеется, городские стены – чeм выше, тем лучше. И, конечно же, ворота – чем крупнее город, тем больше. Кайфэн был похож на Пэнчен, Пэнчен – на Чанъи, а Фанъюй – на Юань; пусть не как близнецы, но все равно – словно дети одних родителей.
Но вот Санъян отличался. Люся ехала рядoм с Пэй-гуном по широким, мощеным камнем улицам столицы Цинь, вертела головой, разглядывая дома, лавки и вывески, и все пыталась понять – а в чем, собственно, оно есть, это отличие? Да, Санъян был больше и чище любого из виденных ею древних городов, да, всё в нем, от мостов, прихотливо изогнувшихся над каналами, до каменных чудищ, стороживших покой поместий знати, во весь голос кричало о могуществе империи, но все же… Высокие стены и крепкие ворота не защитили сердце Цинь от войска Лю, а пестрая толпа жителей не поднялась, как один, на оборону столицы. Так в чем же разница?
И лишь в очередной раз поймав взгляд Лю Дзы, девушка беззвучно ахнула от внезапной догадки и сама себя обругала дурою. Как она не поняла сразу? Вот же отличие, вот разгадка! Прячется на дне веселых глаз Пэй-гуна, трепещет там, будто золотая рыбка – алыми плавниками в темной глубине пруда. Лю смотрел на Санъян, Лю улыбался горожанам, поднимал руку в приветственном жесте, благосклонно кивал; умница-Верный, не нуждаясь в понукании, горделиво вскидывал голову, встряхивал гривой и нес хозяина уверенно и плавно по улицам Санъяна, мимо людей и зданий – вперед, к средоточию силы и власти. Туда, к дворцу, построенному Цинь Шихуанди. К трону.