— Куда, суконная борода?! Башку разбить хошь? Оледенелая рама-то…
Для того, чтобы добраться к блоку, Прокофию пришлось бы, не держась ни за что, пройти шага три-четыре по тонкой и скользкой трубе на высоте около десяти метров. И Владимир, тоже обеспокоенный напрасным риском Прокофия, закричал:
— Сейчас же слезайте! Подмости сделать надо… Слышите? Вам ведь говорят!
— Да чего вы за него дрожите, товарищ инженер? — лениво взглянув на Прокофия, сказал Иван. — Он еще с армии верхолазным делом занимается.
— А вас не спрашивают, — оборвал его Владимир, не сводя глаз с Прокофия, который продолжал подниматься и скоро встал на раму.
Владимир замер…
Прислонясь к стреле, Прокофий оправил под ремнем гимнастерку, примерился и вдруг заскользил сапогами по трубе, чуть сгибаясь и покачивая руками. Через мгновение он сидел на трубе и тянулся к блоку.
«Вот же лихач, — злился и вместе с тем удивлялся его смелости Владимир. — Ни старшого, ни мастера — никого не признает. Ну, погоди…»
Наконец трос был заправлен, и Прокофий, так же спокойно пройдя к стреле, начал спускаться.
— Ах ты, суконная борода, — качнул головой Гаврилыч и, подняв бушлат, бережно стряхнул с него снег.
Едва Прокофий спрыгнул на лед, Владимир шагнул навстречу и с горячностью выкрикнул:
— Вам что, жить надоело?
Тот густо покраснел, сощурил серые холодные глаза:
— Ты не кричи на меня…
— Не кричи… А если бы сорвался?
— Да ты не бойсь, за инструктаж я расписался. — Он взял протянутую Иваном папиросу, быстро затянулся, пустив дым в ноздри, и глянул на Владимира с наглой усмешкой.
— Анархия у вас тут! — вспылил Владимир.
— У кого это — «у вас»? — На алых скулах Прокофия шевельнулись желваки.
— Ну, будет, будет, — вмешался Гаврилыч и набросил на плечи Прокофия бушлат. — Пошли, обеду время.
— Эх, инженер, инженер, — вздохнул Иван. Он хотел добавить еще что-то, но Владимир отвернулся и быстро зашагал к берегу.
Несдержанность Владимира не прошла для него даром. В тот же день, за ужином, он увидел, что к нему относятся с подчеркнуто-молчаливой отчужденностью. И хотя отчужденность эта с каждым днем становилась все более заметной, он старался не придавать ей серьезного значения.
«В конце концов, — говорил он себе, — напрашиваться к ним в друзья я не намерен. Лишь бы работа шла».
На работе он держался официально-делового тона, который только и казался ему правильным, а приходя домой, уединялся в комнате и коротал время за чтением книг.
Иван вечерами пропадал на посиделках, Прокофий часами просиживал за газетами или, захватив фонарь, отправлялся на рыбалку. Чаще всего дома оставался Гаврилыч и, присев у печки, наигрывал что-то на губной гармошке такое тягуче-тоскливое, что хотелось вскочить и убежать, но бежать было некуда, и Владимир терпел, затыкал пальцами уши и все больше злился.
И все-таки, когда он вслушивался в брюзгливые, но толковые команды Гаврилыча и наблюдал за ходкой и дружной работой на мосту, он забывал обо всем неприятном, сам увлекался и вместе со всеми брался рубить лунки в твердокаменном льду, запиливать в мерзлых сваях замки, стягивать болтами железные хомуты.
На шестой день забили последнюю сваю и до конца дня готовили копер к демонтажу. Наступали сумерки. Рабочие, стоя у ящика, проверяли инструмент, негромко переговаривались. Владимир прохаживался рядом, посматривал на низкое плотное небо и гадал о погоде. Несколько дней дул сырой западный ветер. От припекающего в полдень солнца сугробистые берега просели, стали ноздреватыми, а на льду снег вытаял крупными темными плешинами. Вчера за ужином Иван сказал, что деревенские старики ждут по приметам раннюю весну, и Владимир стал с тоскливым нетерпением ждать приезда Салманова, не решаясь взяться за разборку копра, — дело это, да еще без инструкции, которую он не смог отыскать, казалось теперь еще более сложным и опасным…
У ящика заговорили громче. Он прислушался.
— Глянь-ка: никак лопина на рожке. — Гаврилыч протянул Ивану большой рожковый ключ.
— Точно — трещина, — отозвался Иван. — От мороза, видать.
— Как же, от мороза, — передразнил его Гаврилыч. — Заместо молотка опять небось ключ использовал? Чем теперь стрелу разбирать?
— Да что он чумной, что ли, — возразил Прокофий.
— Э, защитник нашелся! Сколь раз я видел, как он ключом этим самым пальцы гусеничные забивал…
— Так то ж один раз было, — с обидой протянул Иван.
— Нечего зря болтать, — отрезал Гаврилыч. — В мастерские теперь ехать надо, заваривать… Пойду к бригадиру колхозному, может, лошадь даст…
Они ушли, а Владимир все ходил вокруг копра, рассматривал узлы и обдумывал предстоящую работу. Вдруг его щеки коснулась крупная снежинка. Он осмотрелся. Ветер быстро крепчал, дул густеющими хлопьями снега, обдавал холодом.
«Вот тебе и стариковские прогнозы!» — обрадовался он.
Когда он вошел в избу, за столом ужинали. Иван, красный и веселый, звучно отхлебывал чай, и, хитро поглядывая то на Гаврилыча, то на Прокофия, рассказывал:
— Ох, и вечерка была! У гармониста, бригадирова сына гуляли… С соседнего села девчата приперли. Ну и наплясался я, братцы мои! Замучили, ведьмы! То одна подскочит, то другая, а там гляжу — третья глаза пялит…
Прокофий недоверчиво усмехнулся.
— Не веришь? Эх, ты!.. А после такую провожал… — Иван захлебнулся внутренним смехом.
— Будет брехать-то. — Гаврилыч косанул глазами в Ивана. — Ко-от.
— А что я, аль украл у кого? — Иван заморгал длинными рыжими ресницами.
Раздевшись, Владимир подошел к Гаврилычу:
— Как с лошадью? Дают?
— Какой же хозяин в этакую погоду лошадь пустит, — задерживая взгляд на Иване, ответил тот недовольно. — На утро договорились, не забуранит ежели.
Иван, торопливо закуривая, встал, оделся и ушел, крепко хлопнув дверью.
— Самое время по девкам шляться, — проворчал ему вслед Гаврилыч.
«Приехал бы Салманов завтра», — подумал Владимир, проходя в комнату и глядя, как быстро белеет окно от налипающих хлопьев снега…
Его разбудил приглушенный говор. Через дверную щель падала на пол желтоватая полоска света. Он прислушался и узнал хрипловатый голос Ивана.
— …В двенадцатом часу пришел. Пока механика разыскал, пока ключ заварили — час ночи. Заночевать хотел, после гляжу: буран перестал, ветер теплый дует. А ну как развезет, думаю, да копер затопит. Взял ключ и назад махнул… Уже к деревне подхожу: дождь как хлестанет и давай чесать…
— Ты вот что, — послышался суровый голос Гаврилыча. — Ты разувайся и спать давай ложись. Поспишь — после придешь…
— А-а-а, чепуха, — с кряхтеньем проговорил Иван, и вслед за этим об пол что-то глухо стукнуло. «Наверно, промокший Иванов валенок», — решил Владимир. — Что вы там без трактора делать будете? — Иван снова крякнул и стукнул в пол другим валенком.
Через избу простучали коваными сапогами, в соседней комнате кто-то ширкнул чемоданом, потом — обратные шаги, быстрые, по-солдатски четкие, и угрюмый голос Прокофия:
— На, шерстяные. Мать вязала. Под низ надень… А полотенца эти за портянки сойдут, сухое все же…
— Да ты что, Прош!
— Говорю, надевай… Ну!
Говор смолк. Некоторое время Владимир слышал чье-то пыхтенье, мягкое шлепанье сапог, нешумную возню, шепот.
— Инженер! — окликнул Гаврилыч.
— Иду, иду, — отозвался Владимир, поспешно одеваясь.
— Мы к копру, плывет на дворе-то… Здесь вот сапоги резиновые, выберешь себе пару.
— Хорошо, хорошо… Только без меня стрелу не вздумайте опускать.
— Трактор пока заведем. — Дверь хлопнула, и все стихло.
Размокший снег под ногами проваливался и хлюпал. Владимир посмотрел в белесо-голубое небо с ярко алеющей полоской рассвета за бугром, затянулся густым влажным воздухом и, решив, что сегодня, пожалуй, действительно поплывет, снова подумал про копер.
Ему казалось, что предстоящую работу он тщательно продумал и что справится с ней, и все-таки боялся чего-то.
«Может, с Гаврилычем посоветоваться? — решил было он, но тут же раздумал: — Засмеют работяги… Инженер, скажут, в простой машине не смог разобраться… Нет, уж лучше сам как-нибудь…»
Спускаясь на лед, он видел, что рабочие, стоя у копра, курят и нетерпеливо посматривают в его сторону. Неподалеку негромко рокотал трактор. Владимир подошел и, стараясь говорить уверенно, рассказал, как думает опускать стрелу, потом спросил, все ли ясно.
— А чего тут не понять? — пожал плечами Иван. — Раскосы разболтил да знай лебедку крути помалу… Так ведь, Прош? — и он повернулся к Прокофию. Тот молчал, тянул папиросу и выжидающе посматривал на Гаврилыча.
Гаврилыч нагнулся, осмотрел нижнее звено, распрямляясь, скользнул взглядом вверх по стреле и раздумчиво проговорил:
— Да-а-а… А и годить тоже нет когда. — Он посмотрел на Ивана и строго скомандовал: — Становись к раскосу… Да гляди у меня… А ты, Прокофий, ступай на лебедку. Одному-то, поди, несподручно будет?
— Я помогу, — решил Владимир.
Разошлись по местам. Гаврилыч и Иван, перестукиваясь ключами, откручивали гайки, выбивали болты. Когда оставалось снять два последних болта, Гаврилыч вдруг засуетился:
— Не идет чего-то… Раскос, кажись, напирает.
— Вот черт, и у меня заело, — сказал Иван и оба взглянули на Владимира.
— Все нормально, — вдруг оробев, но по-прежнему внушительно проговорил Владимир. — Стрела отходит, вот и зажимает… Бейте сильнее, дружно только, а мы с Прокофием трос подтянем.
Молотки с широкого маха разом ударили по болтам и выбили их из отверстий. Раскосы клюнули вниз, стрела вздрогнула, качнулась и быстро стала крениться, но не вперед, чего все ждали и к чему готовились, а назад, на лебедку. Это было настолько неожиданно, что даже услыхав отчаянный крик Ивана: «Разбегайсь!» Владимир продолжал недвижно стоять, с тупым удивлением глядя на падающую стрелу. К нему рванулся Прокофий, сбил с ног, отшвырнул в сторону, и в тот же миг там, где они только что стояли, с грохотом рухнула стрела.