Захар Кузьмич усмехнулся: «Ишь, какие»… А какие — сам не знает. Проходя в коридор, прикинул: «Девок на прореживание свеклы, а мужиков-то, может, на постройку клунь?»…
В коридоре лежат вповалку вдоль стен, на плащах, палатках. Кто-то отдирает храпом.
«Намаялись ребята».
В приемной пусто. Дверь в директорский кабинет не прикрыта, за ней гудят. Вошел потихоньку.
За столом не директор, главный агроном. Возле, на стульях, носами к главному, — предместкома Потапов и чужой: голова босая, поперек шеи складка с палец.
Главный кивнул Захару Кузьмичу:
— Садись. — И к Потапову: — Пришлось вот извиняться перед товарищами. Триста километров по бездорожью на низких сиденьях! Ну, неужели нельзя было сена организовать?
— Ящур же…
— У соседей могли бы взять.
— Так ведь и у них же ящур. — Потапов одиноким глазом хлоп-хлоп.
— Гм… Надо было тогда в райцентре заночевать. Это вы могли устроить?..
— Заночуешь там… Дом-то приезжих всего на двадцать мест…
— Захотели бы — нашли где устроить. В школе какой-нибудь… — Глаза главного перескакивают со стола на Потапова, от Потапова на стол. — Нехорошо, товарищ Потапов, нехорошо. За следующей партией поедете, учтите это.
— Нет, это возмутительный человек! — задергался на стуле «босая голова». — Я считаю, что ему вообще нельзя поручать такие ответственные дела. Представляете: ночь, ветер, люди продрогли, измучились, шоферы вторые сутки за рулем. Я каждую минуту ждал аварии. Говорю этому товарищу: «Давайте где-нибудь заночуем», а он слушать никого не хочет, да еще, знаете, грубит. — Складка на «босой голове» набрякла краснотой. — А сам-то он, между прочим, всю дорогу в кабине ехал, а мог бы, кажется, и женщине уступить.
Захар Кузьмич подумал:
«Вот ведь трекнул, а того не знает, что у Потапова поясница фашистским автоматом прошита».
Главный смолчал. Подадакал только, упершись глазами в стол, потом сказал похмуревшему Потапову:
— Я вас прошу: тех, кто поедет в третье отделение, проводите в столовую. Там обещали к семи завтрак приготовить. А институтские товарищи пусть еще немного подождут.
Потапов поднялся тяжело, из кабинета побрел — ноги будто костыли ставит.
— Так вот, Захар Кузьмич. — Главный пятерней правит свои непокорные волосы. — Даем вам людей. Люди серьезные. Из научного института…
Захар Кузьмич кивнул.
— Первым делом всех надо накормить, потом устроить с жильем.
— Только учтите. — Институтский крутнулся вместе со стулом к Захару Кузьмичу и лицом оказался мал, у Федора-кузнеца кулак больше. На глаза виснут брови сажной черноты. — Наши сотрудники в большинстве своем народ высокооплачиваемый, несколько человек кандидатов наук, даже один доктор… У этого доктора оклад ни мало ни много четыреста рублей. Но и у других тоже зарплата порядочная. У всех семьи, расходы, сами понимаете, а при выезде на село нам ведь только половину оклада сохраняют… — Брови у «босой головы» все время по лбу елозят. — Так что я настоятельнейшим образом прошу вас, Захар Кузьмич, создать нашим людям необходимые условия для хорошего заработка. Конечно, я не говорю о полной компенсации, но все же…
Захар Кузьмич угукнул, самого забирает злость.
«Условия им подай… Нам-то кто условия создает?»
Вслух же сказал:
— Расценки одни у нас. На свекле, к примеру, по три рубля зарабатывают бабы, на сене — два, два с полтиной.
— Ну что ж, это не так уж плохо.
Главный в институтского впился глазами:
— А вообще, самые большие заработки у нас на строительстве — четыре, пять рублей в день. Режет нас строительство. Сейчас вот срочно надо выстроить две клуни — это у нас так зернохранилища называют. Вот если бы из ваших бригадку строителей сколотить…
— Мм… — Институтский отвалился на спинку стула, ноги протянул в растопырку. — Такие люди у нас, пожалуй, найдутся. Только ведь постановление обязывает использовать нас на уборке кормов, непосредственно. Вам не нагорит?
— Нагореть-то, может быть, и нагорит, да не в этом дело… Понимаете, у нас через месяц начнется уборочная. Виды на урожай большие в этом году. А зерно у Захара Кузьмича семенное, на элеватор его не повезешь. Может быть, слышали: голубая остистая пшеница?
— В газетах что-то такое встречал…
— Ценнейший сорт. А не построим клуни, пропадет зерно…
Захар Кузьмич всегда удивляется главному. Ведь с директором вместе учился, в одном институте, а не чета ему. Директор, тот и понимает как надо, не хуже главного понимает, а вот гнет всегда туда же, куда сверху гнут. Этот нет: как совхозу надо, так только и делает, хоть кому вперекор. Потому, может, и тощий…
— Ну, что ж… В конце концов вам виднее. Я согласен. Думаю, что и люди с удовольствием пойдут на стройку.
Главный улыбнулся.
— Вот и хорошо.
Институтский свое знает:
— Да, но мы с остальными не решили.
— Как вы считаете, Захар Кузьмич, куда остальных? — спросил главный. — На свеклу или на сенокос?
— Люди нужнее на свекле. Да там и заработки больше.
— Значит, так и порешим. — Главный встал, за ним институтский с неохотой. — Только тем и другим надо сегодня же оформить наряды.
— Сделаю.
— А сейчас забирайте народ и везите прямо в столовую. У кого не окажется денег — кормить в кредит.
— В случае каких-либо неурядиц я уж к вам, — пообещал институтский.
— Пожалуйста. Звоните, заходите…
Из кабинета Захар Кузьмич и «босая голова» пошли вместе. Институтский ростом пониже, лет же ему по виду не больше полста.
В коридоре всё дрыхнут. На дворе народ поредел, а галдежу не меньше. Усмотрев старшого, все двинулись навстречу, его и Захара Кузьмича обтеснили со всех сторон. Девки чистолицые, аккуратные в грудях, так и зыркают глазищами, и под зырканье это Захар Кузьмич стушевался, вспомнил, что седую щетину не сбрил с утра, что костюмишко, который уж сколько раз одевать зарекался, маслом, бензином пропах.
— Товарищи, прошу внимания! — У старшого на горле взбухла жила. — Сейчас мы поедем…
Кто во что:
— Как?! Опять ехать?
— Вы лучше скажите, когда нас кормить будут…
— Да тише же! Я не могу всех перекричать…
Пока «босая голова» надрывался, Захар Кузьмич из толпы вытиснулся, прибочась к ограде, закурил. Думки же про клуни: наряд с прорабом расценить, насчет тонкомера, гвоздей закинуть удочку.
Вдруг на площадь вкатила полуторка. Возле институтских тормознула с пылью: Мишка вернулся из города. Бахнул дверцей, идет к нему. По шаткой походке заметно: умаялся парень, а рожа веселая.
«Привез, что ли?» — загадал Захар Кузьмич. Посулил ему Мишка добыть у знакомца мотоциклетные баллоны и пару текстропных ремней для комбайна.
Мишка, подойдя, руку, как чемпион, вскинул.
— Кузьмичу!
— Здорово, голова… Ну, как? Достал?
— Спрашиваешь! Баллончики новенькие, только на склад поступили.
— А ремни?
— Чин-чинарем. Две штуки.
— Сколько с меня?
— Деньги, Кузьмич, тот человек не берет. Мясом платить треба.
— Вон как!
— А ты думал! Полста килограмм. Что, не пойдет? Как хошь, могу назад отвезти, завтра опять в город еду.
Деньги приготовил Захар Кузьмич — не свои, правда, липовый наряд пришлось закрыть — и того, что мяса потребуют за запчасти, не ждал. Теперь угрюмо прикинул:
«Что наряд липовый закрыть, что за эти же деньги мясом заплатить — беда не намного больше, а ремни текстропные — считай, прибавилось два комбайна, да и мне без мотоцикла, что казаку без коня».
И решился:
— К Агафье утром подъедешь, на столовую выпишу…
— Вот это деловой разговор. Ящик со льдом будет?
— Будет, будет.
— Тогда порядок, — подмигнул Мишка. — Куда баллоны-то?
— Ко мне все завези. Жинке отдашь.
— Захар Кузьмич, мы вас ждем! — старшого крик.
Институтские уж в кузове толкутся, сиденья валяются на земле. Управляющий заторопился:
— Ну, спасибо тебе, голова. Не ты — сроду бы не достать.
— Мне это раз плюнуть.
— Заходи, когда что надо.
— Заскочу как-нибудь… Баба моя тоже мяса просит.
— Заходи, выпишу.
— Ну, бывай, Кузьмич.
— Пока…
Едва Захар Кузьмич на машину взлез, а уж Мишка пылит-газует через площадь. И ЗИЛ моментом загудел, дернулся, затряс кузовом, и Захару Кузьмичу, притулившему ноги к борту, институтские мужики кто на плечи, кто на спину руки поклали: вроде бы его придерживают, а и сами держатся за него.
Ветер закрепчал. Девки у кабины сбились. Шляпы тянут на висок, а верещат и тут, хоть ихние слова ветром теребит:
— За…ар …у…мич, а клуб у …ас есть?
— А кино …асто …ы…ает?
Старшой в ухо орет:
— А наших товарищей мужчин больше всего интересуют клуни…
— Клуни каждая пятьдесят метров в длину будет! — Голос у Захара Кузьмича дребезжит от тряски. — В ширину — десять… А клуб есть, и танцы бывают…
Парень какой-то перебросил со смехом:
— Так что, девочки, вечерний досуг заполним танцами под балалайку…
— …и кино крутят чуть не каждый день.
Управляющий толкует, сам глазами мужиков обегает.
«Сладят ли клуни-то?»…
О-оп! Вот так тормознул: девок на кабину свалило, мужиков и Захара Кузьмича за ними — на девок. Санпост. У шлагбаума тетка Анна. На столбе Игнашкина жестянка: «Стой! Ящур! Штраф 20 рубл.».
«Босая голова» соскочил всех скорей.
— Товарищи! Прошу всех сделать дезинфекцию. — И, как тетка Анна показала, затоптался в мокрых опилках. — Не пугайтесь, это всего-навсего раствор каустической соды.
Как старики, полезли из кузова, ворчат. В опилках, однако, топчутся все. Погрузились, дальше поехали.
Из-за взгорка вынырнул скотный: за карантинным пряслом черные кучи навоза, вздыбленные бульдозером. Бетонные арки голым порешетом сквозят — солому со всех коровников пришлось посрывать — только стенки торчат саманные, как после пожара…
Слева от шоссейки показался ток. Старотесовые склады, прижатые к земле древние клуни. Солома на крышах до серости иссохлась. Захар Кузьмич мотнул туда подбородком: