На ток приехал при низком, по-над самый горизонт, солнце. К площадке шел против солнца — ничего не видел, а ближе, в полынь ступил, закачал головой: подстолбовые ямы все до единой повыкопаны. Походил, палкой померял: глубина даже чуть больше. Завздыхал:
«В этаком-то грунте! Больно прытко взялись, после бы не сорвались»…
Но не сорвались институтские ни на завтра, ни на послезавтра, а уже к четвергу (спасибо еще прорабу, тонкомеру подбросил) на одной из клунь уложили прогоны, а в субботу, когда жарким утром вез управляющий в подарок строителям баклагу холодного молока, вдруг из-за взгорка встали в дрожащем мареве с десяток сверкающих белизной стропильных ферм. Только бы обрадоваться Захару Кузьмичу на такую работу, но тут же следом тревожность идет: а ну как директор на ток заглянет, ему-то что, что люди по десять — двенадцать часов пластают, — посмотрит, кричать начнет: «приписка в наряде».
На ток подкатил в самый разгар работы. Институтские, все до пояса голые, чуть красные от загара. Валентин на пару с каким-то кудрявым парнем обрезает сосенку с колен. От пилы звон певучий по площадке идет. Двое других старательно, споро буравят раскос. Остальные в раскатанных бревнах шкурят березы. С треском рвется под острой лопатой кора, отлетает на сторону, и белая потная полоса раз за разом длиннеет и ширится на глазах.
Управляющий не стал мешать. Поднял из люльки баклагу, затащил в сараюшку. Присев на бревно, закурил. Сидит, дивится на спорую работу. Народу в совхоз приезжало много, Захар Кузьмич всяких видал, и плохих и хороших, но чтоб так вот дельно и ходко работали (и не плотники, к топору-пиле привычные, — инженеры), никогда не видал и, позабыв про свою тревожность, пожалел, что директора нет:
«Поглядел бы… С весны в отделении не был…»
Вдруг услышал бригадира крик:
— Подняли!
На шкуровке, побросав лопаты, кинулись к нему. Ферму подняли на руки, завели концы на прогоны, двинули с ходу вперед, и с командой Валентина — кто под конек жердевыми рогулями, кто в раскосы руками опершись — в пять минут поставили по отвесу.
— Перекур, ребята.
Все гурьбой подошли к Захару Кузьмичу. Поздоровались (Валентин за руку), и половина в тени на бревнах расселась, а другие в сараюшку сунулись, забрякали кружками по ведру.
Захар Кузьмич негромко сказал:
— Вола-то колодезная соленая, так я вам баклагу молока со льда привез… Пейте, товарищи.
— Холодное молоко — это вещь! — заулыбался Валентин.
— Молоко? Где молоко? — загалдели в сараюшке. — Да вот же оно…
Чуть не все туда побежали. Слышно оттуда:
— Костя, черпани кружечку…
— Ох, и молочко, ребята. Разве у нас такое продают?..
— Эх, вы. Разве молоком напьешься…
— Понимал бы ты…
После молока опять расселись по бревнам, закурили. Один из пожилых с седоволосой грудью, кивнул на тощую папиросу Захара Кузьмича.
— «Прибой» курите?
— «Прибой». «Беломор» к нам редко завозят.
— А «Шипку» не желаете?
— Да нет, я к папиросам привык.
Один из парней, здоровенной фигурой похожий на Федора-кузнеца, тянется с раскрытой пачкой через трех человек:
— А вот у меня «Беломор». Закуривайте. Я с собой десять пачек привез.
Захар Кузьмич только взял папиросу, а уж справа и слева подносят прикурить. Он затянулся, обежал глазами клуни, ту, на которой фермы ставят, и другую, где пока только прогоны уложены, обронил раздумчиво:
— Не иначе, раньше срока кончите…
— Верно, Захар Кузьмич, — кивнул Валентин. — Числа двенадцатого-пятнадцатого кончим. Если, конечно, не задержите нас с жердями. Во вторник на первой клуне будем обрешетку ставить.
— С жердями пока туго, товарищи. Нынче ночью пришли два лесовоза жердей, так директор их третьему отделенью отдал. Дыр-то ведь много в совхозе. Там, в третьем, все еще в глинобитных телятниках молодняк зимует. Ну, ничего. Я думаю, не сегодня-завтра отменят ящур. У меня на карантинные прясла как раз два лесовоза жердей ушло. Разобрать, вот тебе и порешёт будет.
— Ладно, ребята, кончай курить, — встал Валентин. — А с Захаром Кузьмичом мы еще сегодня поговорим…
Институтские один за другим подались к клуне. Побрел и управляющий к мотоциклу. Валентин — за ним.
— Захар Кузьмич, мы тут вчера аванс получили… Так ребята вас просят… приглашают… В общем, пообедайте с нами. Мы вас шашлыком угостим. Есть у нас мастер этого дела…
По виду Валентина, по большему, чем всегда, прищуру его глаз управляющий смекнул, что зовут не только на шашлык. А выпить один-другой хороший стакан водки в компании всегда был не против Захар Кузьмич, потому что уверовал: как ни угрюм, как ни зол, как ни скрытен иной человек — за столом всегда к его душе подход найдешь и обговоришь любое дело. А институтские, кроме того, что и так народ с интересом, еще и потому нужны, что хотел предложить им: не возьмутся ли они бетонные арки поставить для мастерских (сколь же лет можно прицепной инвентарь на морозе ладить?). Крана-то у совхоза нет, ну а инженеры, может, сообразят поднять и без крана?..
— Добро, Валентин, приду, — пообещал Захар Кузьмич.
— Сразу после работы, у меня на квартире, — обрадовался Валентин. — Бабка там уже стряпает, и шашлычника сейчас пошлем…
Захар Кузьмич мимо Валентина еще раз глянул на стройку, поехал довольный: не зря заплатил.
…Вёдро долгие дни держалось в Белоярке. К зною, к безветрию, к бестучному небу Захар Кузьмич привык, и когда катил на «ИЖе» с корзинкой свежих огурцов к Варвариной избе, удивился помрачневшему небу. Туч не было, только синью набрякшие облака застили солнце да в спину все крепче толкал стылый ветер степи.
Только тормознул у калитки, — сверху, как ждало, закрапало крупно, свернуло под каплями пыль на дороге. Захар Кузьмич заглушил мотор, оглянулся. Позади полнеба, с облаками, с солнцем, затянуло бегущей тьмой.
«Никак, обложной собирается», — подумал и тут же услышал Агафьин визгливый крик:
— А ну-ка давай отседова, пока я те лысину борщом не ошпарила!
Из столовских дверей выскочил институтский старшой. На бегу распахнул полотняный пиджак, от дождя пялит на лысину. Увидав Захара Кузьмича, прибавил бегу.
— Постойте, погодите! — И руку не пожал и «здравствуйте» не сказал. — Это безобразие! Я этого так не оставлю!
— Что такое? — насторожился управляющий.
— На завтрак у нее борщ, на обед — борщ, на ужин — опять борщ. Всю неделю бездарным борщом народ кормит… А амбиция, амбиция какова!
— Она у нас, конечно, самоучка, да ученую-то повариху где взять?
— Ну при чем здесь ученая? Разве нельзя, через раз хотя бы, какой-нибудь суп сварить, кашу, наконец?
— А у нас ни круп, ни вермишелей нет…
— Это как же так? В городе есть, а у вас вдруг нет?
— В городе много чего есть, а нам не завозят…
— Ну, знаете, — засуетился старшой, из-под натянутого на голову пиджака заблестел глазами. — Это… это черт знает как называется. Я к директору пойду. Пусть он здесь порядки наведет… — И под частящим дождем, полумокрый, потрусил к конторе.
Захар Кузьмич усмехнулся «босой голове». И не жалко было, что Агафья его обругала, что психует старшой, хотя, вроде, не за себя, за людей хлопочет. Только вот не видел в его руках ни тяпки, ни вил, ни лопаты, а всегда с фотоаппаратом и все больше здесь, у столовой, в конторе права качает, но ни в поле, ни у клунь ни разу его не встретил управляющий…
— Захар Кузьмич! Чего же вы не заходите? — Валентин в белой рубашке выскочил со двора. — Это нам огурчики? Чудесная закуска! Давайте-ка их сюда… — И пока к крыльцу подходили, похвалился: — А мы на взводе…
Захар Кузьмич шагнул за Валентином в избу. Институтские кто в чем, но все в чистом, светлом сидят, веселые, за столами сдвинутыми, в блеске бутылок, наполненных прозрачных стаканов. И заробел почему-то, громче, чем надо бы, поздоровался:
— День добрый! — У порога затопал в половик сапогами, грязь сбивая.
— Вот сюда проходите, — показал Валентин в передний угол.
И только повесил фуражку, над избенкой как бомбой ахнуло, дрогнул пол под ногами, хлестнуло в окошки мутной струей, и со струей вперемежку дробно застукало.
— Ого!! Вот это да-а. — Все прянули к окнам.
В стекла забрякало еще гуще, с твердым отскоком. Через муть дождливую Захар Кузьмич разглядел: по склизкой земле скачут россыпью, ширяют в мутные лужи крупные, кипенно-белые градины. Грохнул еще удар, содрогнул избу, от печки взмолилась бабка:
— Матушка! Царица небесная!
У Захара Кузьмича толкнула под сердце тревога: «Неужто поле захватит?!» — Он метнулся к дверям. Сзади заорали:
— Куда же вы?!
— Промокнете!
— Оденьтесь!
Валентин выскочил следом. Под хлестким дождем, пока управляющий заводил мотоцикл, нахлобучил ему фуражку чью-то, плащ-палатку накинул на плечи, схватил у горла тесемкой. Крикнул через треск моторный:
— Все равно ведь не проедете!
Захар Кузьмич тронул срыву, и по скользкой, усеянной градом дороге покатил в дождливую, градную хмарь. Мотоцикл заносило, качало, дождь и град звонко сыпал по люльке, по крыльям «ИЖа», стегал по рукам, по фуражке, норовил захлестнуть пригнутое лицо, но он, как хваченный столбняком, все катил и катил туда, где — за мглой не видать, а в глазах мерещится — гнется и ходит-дрожит под грозой голубая остистая.
До поля чуть не доехал, пресекся град, дождь поредел, и вдруг из мглы проступило поле. С первого раза не понял Захар Кузьмич, что за поле такое, а подъехал ближе — закаменел за рулем. Впереди, сколько взгляд доставал, от лева до права лежит голубая остистая вповалку, измочаленная, перепутанная, мокнет в лужах…
От сухости в горле очнулся Захар Кузьмич. Поехал вдоль поля, — глаза бы не видели этой порухи. Вдруг заметил прислоненного к столбу человека: от сапог до колен изляпан грязью, руки плетями обвисли, голова на плечо запрокинута, — как повешенный. Подскочил к нему — Степан Иваныч. Из тоской заволоченных глаз по длинным скуластым щекам катятся слезы вместе с дождем…