Оставалась только одна причина для беспокойства: как сказать государственному секретарю. Никсон решил прибегнуть к испытанному методу, использованному так много раз в течение предыдущего года. Он отправится в Кэмп-Дэвид, пока я буду в Москве. Он будет фактически моим «прикрытием», поскольку будет объявлено, что мы вместе рассматриваем ситуацию. Оттуда, после моего отъезда он осторожненько сообщит своему старому другу новость, что он получил неожиданное приглашение от Брежнева обсудить Вьетнам, и в свете его срочности с ходу принял это приглашение.
Из Пекина же 12 апреля мы получили жесткий ответ на нашу ноту от 3 апреля по закрытому каналу. Китай выражал солидарность с Северным Вьетнамом и предупреждал нас о том, что мы все больше увязали в этом болоте. Но в ноте не высказывалось никаких угроз, и завершалась она подтверждением китайской заинтересованности в нормализации отношений с Соединенными Штатами.
Уезжая в секретную поездку в Москву, я размышлял о том, что мы не испытывали паники из-за наступления; мы мобилизовали огромную мощь, чтобы его отбить, если Ханой откажется от переговоров. Мы занимались откалыванием Ханоя от его союзников. Последующие недели скажут, состоятся ли переговоры или пройдет еще один жесткий тест испытания оружием.
VIIСекретная поездка в Москву
Я отправился в Москву на президентском самолете сразу после часа ночи в четверг, 20 апреля. Со мной были мои помощники Хел Зоннефельдт, Уинстон Лорд, Джон Негропонте, Питер Родман, два агента секретной службы, два секретаря – и также Анатолий Добрынин, поскольку это был самый быстрый способ для него добраться до Москвы. Советский штурман находился на борту, чтобы провести нас над советской территорией.
Время отбытия было выбрано, как и во время почти всех моих поездок, так, чтобы я смог прибыть в Москву слишком поздно вечером и тем самым не проводить серьезных переговоров. Это уменьшало вред от нарушения биоритмов из-за смены часовых поясов тем, что обеспечивало полноценный ночной отдых перед началом важных переговоров. Дважды, когда я нарушал этот принцип и отправлялся прямо после ночного полета на переговоры с Ле Дык Тхо, мне приходилось платить психологическую цену. Северовьетнамский метод в те дни состоял в том, чтобы измотать нас, действуя замедленными темпами, повторами одних и тех же базовых выступлений на каждом заседании и отказом признать хоть малейшее достоинство в любой идее, с которой выходили мы. Чтобы показать, что мы так же терпеливы, я, как правило, отвечал шуточками или поднимал те же самые вопросы вновь и вновь или опять повторял ту же самую уступку, со своей стороны, как будто она была новой. Но когда я отправился сразу после трансатлантического перелета на переговоры, я понял, что нахожусь на грани утраты самообладания из-за северовьетнамской наглости – почти попав в их западню, играя именно ту роль, которую они мне запланировали. С тех самых пор я никогда больше не начинал переговоры сразу же после длительного перелета.
Моя поездка в Москву была секретной; о ней должны были сообщить только после моего возвращения. Советы несколько месяцев настаивали на тайном визите почти наверняка по одной простой причине, что Пекин имел секретную поездку, а они претендовали на равенство! Никсон тоже приветствовал секретность, потому что, помимо иных причин, так откладывалась разборка с его государственным секретарем. Я был за секретность, потому что она освобождала меня от необходимости соответствовать критериям, установленным ранее средствами массовой информации и критиками. Когда мы устраивали брифинги после завершения события, то могли делать это в контексте достигнутого, а не чьих-то ожиданий.
Я прибыл в Москву примерно в 20.00 местного времени в тот же самый день. Наш самолет вырулил в темное уединенное место военного аэродрома. Меня встречал у подножия трапа первый заместитель министра иностранных дел Василий Васильевич Кузнецов, убеленный сединой ветеран советского внешнеполитического ведомства, похожий на Громыко: профессионал своего дела, вышколен, более сосредоточен на тактике, чем на стратегии. Его сопровождал генерал КГБ Сергей Николаевич Антонов, который будет ответственным за безопасность Никсона. Там, где китайский протокол использовал меня как подопытного кролика в плане графика пребывания президента, Антонов использовал меня как пробник для его процедур по обеспечению безопасности.
Жуткий кортеж из автомобилей пронесся на скорости, как представляется, в 160 километров в час в комплекс гостевых домов на Ленинских горах, нависших над Москвой-рекой, недалеко от небоскреба в стиле сталинской готики Московского университета. Архитектура гостевых домов почти полностью совпадала с такими же домами в Пекине; это был один вид советского экспорта в Китай, который прошел испытание временем. Они выглядели как виллы верхних слоев среднего класса, сделавших сами себя промышленников, пытающихся передать свою новую солидность импозантностью внешнего вида домов и подбором мебели. Главное отличие заключалось в местоположении. Китайские гостевые дома располагались вокруг озера в огромном парке, из которого видны другие резиденции, хотя солдаты блокируют доступ из одной в другую. Советы не рисковали играть на человеческой слабости. Каждый дом автономен, находится за забором и закрытыми воротами. Не видно никакого другого жилья, только перед вашим взором расположилась Москва через реку по бескрайней Русской равнине.
Гостевой дом был чрезвычайно удобен. Традиционное русское гостеприимство в этом случае было смешано с легендарной советской изощренной хитростью. В комнате, предназначенной для работы сотрудников, находился сейф, который управляющий гостевым домом любезно предложил использовать для хранения секретных документов. Это была покосившаяся старая штуковина, конструкция которой предполагала, что ее внутренние отсеки могли даже представлять собой движущиеся составные части; легко можно было предположить, что ее полки, как у кухонного подъемника, переправляют содержимое вниз для неторопливого изучения ночью нашими хозяевами. Мы вежливо отклонили это любезное предложение. Мы держали наши секретные материалы в большой жестяной коробке, которая охранялась в течение всего времени бодрствования секретным агентом Гэри Маклеодом. По ночам она находилась в комнате, которую Маклеод делил с агентом Джеком Реди, между их кроватями.
Эта поездка ознаменовалась моим знакомством с использованием своего рода «глушилки». Это была кассетная пленка, которую я привез с собой, на ней была странная запись того, что казалось похожим на несколько десятков голосов, несущих тарабарщину одновременно. Если я хотел посовещаться со своими коллегами, чтобы нас при этом не подслушивали при помощи всяких устройств, мы собирались вокруг «глушилки» и говорили тихо между собой. Мы могли понять друг друга, но теоретически любой подслушивающий был бы не в состоянии отличить настоящий разговор от какофонии записанных голосов. Работала ли она или нет, мы никогда не сможем быть уверены. Одно было определенно: любой, пытающийся говорить при помощи отупляющих звуковых помех в течение какого-то времени, сам сойдет с ума. Поэтому мы использовали ее в щадящем режиме. Обычно мы говорили кратко и уклончиво, либо писали записки друг другу. Я с коллегой порой выходил в сад погулять, но даже там мы шептались друг с другом, потому что люди из службы безопасности Вилли Брандта предупредили нас о том, что на деревьях размещались подслушивающие устройства. Я однажды пошутил с Громыко о том, что есть странное дерево в саду, ветки которого следовали за каждым моим движением. Уважение к КГБ было таким, что наши секретари использовали печатные машинки, которые мы привозили с собой, чтобы «телеметрия» от электрических машинок не прочитывалась нашими заботливыми хозяевами.
Громыко и Добрынин посетили меня в гостевом доме в 23.00 для того, чтобы согласовать программу следующего дня. Моя секретарь Джули Пино сидела и вела запись беседы. Громыко был не в своей тарелке. Явно не желая сохранения стенографической записи, он тихо говорил по-английски, как будто пытаясь сделать так, чтобы ей было трудно услышать. Громыко был не против того, чтобы запись вели сотрудники аппарата; но его беспокоила секретарь. Женщины-стенографистки оскорбляли то ли русский мужской шовинизм, то ли советскую секретность (до тех пор, пока Брежнев несколько лет спустя не разрешил двум советским девушкам сидеть на встрече, не исключено, для того, чтобы поразить меня).
Громыко сказал мне, что Брежнев проведет все переговоры с советской стороны, за исключением воскресенья, когда пойдет на свадьбу к внучке. Я подчеркнул ему, что моей главной миссией является устранение Вьетнама как препятствия для встречи на высшем уровне. Возможности наших двух стран по уничтожению человечества накладывают обязательство улучшить наши взаимоотношения. Таковая возможность сейчас существует, но ей препятствует Ханой. Я уполномочен обсудить широкий круг вопросов, но мне указано в первую очередь изучить способы окончания войны во Вьетнаме. Громыко подтвердил готовность Брежнева обсудить войну детально – сам по себе беспрецедентный шаг. Он потратил почти все время на подчеркивание большого значения, которое советское руководство придает встрече в верхах, и серьезности, с которой они сами готовятся к встрече президента. Рвение Громыко, когда не прошло и четырех дней со времени массированного налета бомбардировщиков В-52 на район Хайфона, ярко показало мне тот факт, что саммит можно использовать как сдерживающий механизм в отношении советского поведения, пока мы проводим нашу стратегию по завершению войны.
Подготовка к саммиту началась со всей серьезностью, когда Добрынин вернулся из Москвы к 21 января в хорошем настроении. Он заявил, что имел важные встречи с советскими руководителями, которые очень хотели бы, чтобы встреча в верхах завершилась успешно. Он привез с собой письмо от Брежнева Никсону, призывающее обе стороны приступить к «практической работе» по встрече в верхах, «периодически сверяя наши точки зрения по ключевым аспектам самых важных вопросов». В числе последних были названы договор ОСВ, Ближний Восток, европейская безопасность, устранение препятствий в отношении торговли и экономического сотрудничества, а также расширение обменов в науке и технике, включая открытый космос, защиту окружающей среды и здравоохранение. Выражалась надежда на то, что к саммиту как конечной дате в Москве будут подписаны соглашения по ряду этих областей. Письмо Брежнева заканчивалось заверением Никсона в «большом значении, которое мы придаем предстоящей встрече с Вами, а также тому, в какой обстановке она будет проходить». Неуклюжая фраза показывала нервозность Советов в связи с поездкой Никсона в Китай или, вероятно, раскрывала его предчувствие того, что будет впереди во Вьетнаме.