, пока вы не выскажетесь о подводных лодках.
Брежнев: Мне нечего сказать.
Киссинджер: Нечего?
Брежнев: Будьте терпеливы. Что я могу сказать о них? Они путешествуют под водой, мы их не можем видеть. Они молчаливы…
Громыко: (по-английски): Головоломка, головоломка!
Киссинджер: У вас все-таки что-то есть по подлодкам?
Громыко: Вы не можете прочитать это раньше Суходрева![82]
Оказалось, что новый документ Брежнева фактически принимал формулировку Лэйрда от 18 января, которую я выдвинул, «размышляя вслух» на встрече с Добрыниным в марте. Советский Союз согласился с потолком в 950 баллистических ракет, запускаемых с подводных лодок (по крайней мере, на 200 меньше наших оценок того, что их потенциал мог достичь за этот период) и «заменить» устаревшие БРПЛ и МБР в пределах этой цифры. (Количество заменяемых все еще требовало переговоров.) Брежнев также согласился с тем, что соглашение, ограничивающее наступательные силы, могло действовать в течение пяти лет, к чему стремились мы, а не в течение трех лет, на которых по-прежнему настаивала советская делегация в Хельсинки. Я потратил оставшуюся часть встречи на выяснение конкретных положений о «замене» и обсуждение того, как проводить официальные переговоры по договору об ОСВ с тем, чтобы завершить их до встречи на высшем уровне. Я сказал Брежневу, что сделал важный шаг вперед. Мы передадим наш ответ в течение 10 дней после моего возвращения.
Предложение Брежнева о БРПЛ и пятилетнем моратории представляло собой главные советские уступки. Учитывая, что наша программа «Трайдент» не позволит производить в течение пяти лет никаких ракет, запускаемых с подлодок, то установление потолка на программу Советов ниже их потенциала являлось ограничением, которое затрагивало только их. А демонтаж нескольких сотен устаревающих ракет становился дополнительным выигрышем. Пятилетний мораторий покрывал как раз тот период, который был нам необходим для развития новых вооружений с тем, чтобы преодолеть разрыв, вызванный решениями 1960-х годов, которые фактически остановили наше развитие новых стратегических ракет.
В конце заседания Брежнев с новыми шутками и прибаутками выступил с еще одним документом, новым проектом декларации принципов. Советы приняли шесть принципов, которые я представил 17 марта, разделили их на 12 принципов и сдобрили их риторикой в стиле газеты «Правда». Должно быть, Громыко и Добрынин предупредили Брежнева, что я никогда не приму этот вариант, даже несмотря на то, что он включал многие из наших идей по сдержанному международному поведению, поскольку он предложил мне «усилить» этот документ, обещая мне признание истории, если я последую его совету. Даже при моем пресловутом тщеславии я не верил в то, что история запомнит набор принципов, настолько размытых, что их в равной степени могли принять главное капиталистическое и сильнейшее коммунистическое государства. Но я признавал, что, зайдя так далеко, советские руководители не позволят, чтобы документ не соответствовал их собственной риторике. Его приглашение «улучшить» этот документ явно подразумевало, что имеется простор для торговли, чтобы в итоге получить приемлемый для нас вариант. Условились, что я вначале попробую поработать над проектом, а потом Громыко и я рассмотрим его на следующий день (воскресенье), пока Брежнев будет на свадьбе своей внучки.
Еще одним заслуживающим внимания событием был тот факт, что Брежнев и Громыко попросили нашей помощи в деле ратификации восточных договоров, которые вскоре должны были предстать на голосовании в боннском парламенте. (Они хотели, чтобы мы помогли Брандту выиграть две важные кампании с дополнительными выборами, как будто мы имели какие-то средства для этого дела.) Я ответил по-дружески, но вполне уклончиво; отметил, что наступление Ханоя делает трудными любые наши попытки. И действительно, готовность Советов завершить с этими договорами была бы одним из наших козырей, если бы Вьетнам достиг состояния кризиса в предстоящие недели. С нашей точки зрения, подвешенное состояние с восточными договорами было как раз самым идеальным.
В воскресенье Громыко и я завершили «Основные принципы американо-советских отношений» на основе ответного проекта, который Зонненфельдт и я подготовили ночью. В нем подчеркивалась необходимость сдерживания и урегулирования конфликтов в «горячих точках» мира. Обе стороны осуждали любые требования особых привилегий в любой части мира (что мы, по крайней мере, интерпретировали как неприятие брежневской доктрины для Восточной Европы).
Прошло не принесшее результатов обсуждение Ближнего Востока. Громыко попытался привязать меня к неким общим принципам, в поддержку которых Соединенные Штаты и Советский Союз могли бы совместно выступить. Вместо того чтобы просто отклонить его попытку, я ответил успокаивающе с замечаниями, полными добрых намерений и не имеющими никакой конкретики. Я предложил провести отдельное детальное обсуждение саммита. Фактически ближневосточный кондоминиум представлял собой карту, разыгрывать которую у нас не было никакого интереса. Мои цели здесь были весьма скромными: выиграть время и использовать перспективу будущих американо-советских консультаций, независимо от достигнутых результатов, в качестве стимула для советского сдерживания.
В итоге Громыко и я закончили работу над текстом краткого объявления о моем визите. Советские представители хотели оставить впечатление о том, будто мы запросили о встрече, и что ее повестка была посвящена подготовке к встрече на высшем уровне. Указание Никсона было совершенно противоположным: заявить или дать основания полагать, что я обсуждал в Москве Вьетнам – с тем, чтобы заставить нервничать северных вьетнамцев и воодушевить нашу общественность. Я был готов оставить вопрос открытым относительно того, кто инициировал приглашение, если не будет иметься в виду, что мы были просителями. В итоге мы согласились со следующим текстом:
«С 20 по 24 апреля д-р Генри А. Киссинджер, помощник президента по национальной безопасности, находился в Москве для проведения переговоров с Генеральным Секретарем Центрального Комитета КПСС Л. И. Брежневым и министром иностранных дел А. А. Громыко. Обсуждения затрагивали как важные международные проблемы, так и двусторонние дела в плане подготовки к переговорам между Президентом Р. Никсоном и советскими руководителями в мае. Дискуссии были откровенными и полезными».
«Важные международные проблемы» на том этапе истории (три недели спустя после наступления Ханоя) были явной отсылкой к Вьетнаму.
На следующее утро у меня состоялась еще одна встреча с Брежневым. Он начал с длинным эмоциональным разговором по Вьетнаму, воздерживаясь от поддержки целей Ханоя. Брежнев подчеркнул, что Москва не стоит за этим наступлением. Ханой накапливал советские вооружения в течение двух лет. Америке бросает вызов не Москва, а те, кто выступает против встречи на высшем уровне, в основном китайцы, а также Ханой. Брежнев настаивал на том, что он является приверженцем улучшения американо-советских отношений. Он, по его словам, продолжает подготовку к встрече вопреки официальной просьбе Ханоя отменить ее. И он передает наши предложения Ханою.
Потом разговор перешел на экономические отношения. Брежнев приветствовал потенциальные выгоды совместных предприятий в Сибири. Он говорил о таких проектах с позиций альтруизма; они будут чрезвычайно полезны для Соединенных Штатов из-за приближающейся нехватки природного газа. Забота Брежнева относительно облегчения американских экономических трудностей была настолько же душевна, насколько абсурдна. Брежнев говорил о статусе НБН и кредитах. По-умному, он не упомянул о своей реальной потребности, чем были зерновые. Мой подход состоял в том, чтобы отложить экономические программы до наступления политического прогресса. Я сказал ему, что, если отношения на встрече в верхах пойдут так, как на это делается расчет, тогда «во время саммита мы сможем разработать полный проект и наполнить его конкретикой летом». Но я не преминул упомянуть, что на реакцию конгресса будет оказывать воздействие Вьетнам: «Все не так просто, когда грузовики, перевозящие оружие во Вьетнаме, русские».
Брежнев был при этом в состоянии повышенной откровенности. Он попросил меня встретиться с ним наедине и неожиданно предложил идею «понимания» о неприменении ядерного оружия друг против друга. Он назвал это шагом «огромного значения», «мирной бомбой». Так и было. Это вызвало бы взрыв в Североатлантическом альянсе, в Китае и во всем мире. Это стали бы рассматривать либо как американо-советский кондоминиум, либо как американское устранение. Я вежливо отверг это предложение. (Советы не прекратили продвигать эту идею. Мы в итоге согласились в июне 1973 года на мало значащий набор принципов, который был систематически очищен от всех возможных последствий, вредных для наших интересов.)
Затем Брежнев отправился на то, что он представил как заседание политбюро, сказав, что он считает, что объявление о моем визите, которое Громыко и я выработали днем ранее, в общем, приемлемо, за исключением «некоторых небольших поправок», которые он отметил на своем экземпляре. Он бросил его через стол и удалился. Документ оказался оригиналом советского проекта, который я отверг в предыдущий день. Цель моего визита была заявлена исключительно как подготовка к встрече в верхах, и было создано впечатление о том, будто именно мы добивались этого приглашения.
Предсказуемо, я взорвался. Громыко утверждал, что мой выбор должен быть между брежневским проектом или отсутствием вообще варианта, поскольку он не мог прервать заседание политбюро. Я предупредил его, что это произведет разрушительное впечатление, если визит будет закончен без какого-либо объявления. Общественность и пресса будут рассматривать его как признание полного провала. Но я скорее предпочту это, чем отойду от требования о том, что обсуждение «международных проблем» должно быть упомянуто (как кодовые слова для Вьетнама). Громыко продолжал ссылаться на невозможность изменения текста. Я был непреклонен. В конце концов Громыко решил, что с Брежневым все же можно связаться. Он извинился и вышел на несколько минут, а возвратившись, он быстро принял слегка подправленный вариант проекта, который он и я согласовали днем ранее. Главным отличием была вычеркнутая финальная фраза о том, что переговоры были «откровенными и полезными»; однако Громыко согласился с тем, что я могу использовать эту фразу во время брифингов, и что советская сторона подтвердит это. Другими словами, будет вариант для Америки и другой – для Ханоя.