Этот эпизод примечателен именно в силу его мелочности. Все, что могло бы быть достигнуто такого рода грубым маневром, все это, несомненно, будет перевешено мощным напоминанием о том, что с советскими руководителями надо постоянно ухо держать востро. Он наглядно демонстрирует советскую тенденцию растратить добрую волю ради небольших выгод и почти непреодолимую тенденцию набирать очки, значимые только, если вообще это что-то может значить, с точки зрения внутреннего соперничества в рамках политбюро. После этого бурного заседания все вновь было спокойно и весело, как это было в духе советских переговорщиков, когда они наконец-то обнаружили, в чем заключаются пределы переговоров. Громыко вновь поднял тему Вьетнама. Он сказал, что уполномочен сказать мне, что Москва не была полностью в курсе серьезности той ситуации еще 10 дней тому назад. Советам теперь необходимо какое-то время, чтобы сказалось их влияние. Они собирались попытаться помочь добиться скорейшего решения войны. Не было сделано никаких ссылок на окончание бомбардировок.
Перед отбытием из Москвы у меня оставалась одна болезненная обязанность, которую надо было выполнить: проинформировать нашего посла о моем визите. Джейкоб Бим был настоящим профессионалом, заслужившим благодарность Никсона за то, что отнесся к нему с уважением, когда Никсон был в отставке. Он вел себя с мягким и скромным мастерством во время своей командировки в Москве. Он заслуживал лучшего, чем этот явный вотум недоверия, который наша странная система управления устроила в отношении него. Он вел себя на нашей встрече с достоинством и с таким подходом, который подчеркивал слово «служба» в наименовании его должности «сотрудника дипломатической службы». После этого я никогда больше не посещал Москву без того, чтобы наш посол не участвовал во встречах.
Таким образом, моя секретная поездка в Москву завершилась. В своей последней телеграмме с отчетом для Никсона я обобщил то, что, по моему мнению, нам удалось достичь:
«а) Готовность Москвы принять меня через три дня после того, как мы бомбили Ханой и Хайфон, и в то время как мы бомбим и обстреливаем (Северный Вьетнам).
б) Объявление, которое, если должным образом все разъяснить, дает ясно понять, что тема Вьетнама обсуждалась. Разделение между важными международными проблемами и двусторонними делами, имеющими отношение к встрече на высшем уровне, представляет собой завуалированную отсылку к Вьетнаму.
в) Советская готовность передать наши предложения процедурного характера Ханою и настоять на проведении закрытых переговоров даже при продолжении наших бомбардировок.
г) Советская готовность передать очень жесткое предложение по существу вопроса Ханою.
д) Советское признание того, что мы весьма серьезно настроены в отношении Вьетнама, и что все остальное зависит от этого.
е) Предложение о договоре по ОСВ, ставшее кульминацией закрытого канала и принявшее большинство наших предложений.
ё) Соглашение по декларации принципов, которая будет опубликована на встрече на высшем уровне, включающей большинство наших предложений и фактически включающей конкретный отказ от доктрины Брежнева.
ж) Соглашение начать работу над взаимным и сбалансированным сокращением вооружений и вооруженных сил.
з) Соглашение не опережать ФРГ (Западную Германию) в продвижении приема ГДР (Восточной Германии) в ООН.
и) Достаточное количество сдерживающих факторов в двусторонних делах, дающих нам контроль в отношении выполнения вышеперечисленного.
Ради всего этого мы прекращаем бомбардировки Хайфона на одну неделю».
К сожалению для моего спокойствия духа, Вашингтон не разделял моего ощущения успеха. Во время моего пребывания в Москве я был фактически втянут в дела на двух фронтах: с Брежневым через стол переговоров и с Никсоном, размышлявшим в Кэмп-Дэвиде.
В глубине души, хотя он никогда категорически не настаивал на этом в то время, но сейчас это совершенно ясно, что Никсон возражал против моего обсуждения в Москве каких-либо иных вопросов, кроме Вьетнама, и считал, что я превысил все свои полномочия, включив другие темы до максимального предела[83]. Он хотел, чтобы я добился крупного сдвига в советской вьетнамской политике при помощи угрозы прекращения подготовки к встрече в верхах. Это я посчитал опасным – и, несомненно, невозможным, если бы я сократил мое пребывание, как он предлагал. Между мной и Никсоном не было расхождения по поводу мер, которые должны были бы быть предприняты против Северного Вьетнама, если бы он не прекратил наступление. Я выступал за налеты бомбардировщиков В-52 на нефтехранилища Хайфона за четыре дня до моего отъезда в Москву. Я настоял на ударе В-52 на аэропорт Тханьхоа южнее 20-й параллели, пока я был в Москве, чтобы усилить мои предупреждения. Я был заодно с Никсоном в том, что необходимо расширять наши регулярные бомбардировки к северу от 20-й параллели, а также прибегнуть к блокаде этой территории, если северные вьетнамцы откажутся от еще одной закрытой встречи или если эта встреча закончится провалом.
По мере развития вопроса в ходе телеграфного обмена между Москвой и Вашингтоном выявилось то, что Никсон и я явно расходились во взгляде на взаимосвязь этих решений с готовящимся московским саммитом. Никсон хотел использовать угрозу отмены саммита для того, чтобы получить советское сотрудничество во Вьетнаме; я же считал более разумным переложить все риски и всю ответственность за отмену на Советы и использовать готовность Москвы к встрече на высшем уровне для отрыва Москвы от Ханоя. Было невыносимо неприятно наблюдать это расхождение, потому что мы были завязаны на определенный цикл связи с учетом разницы во времени, что приводило к отставанию Вашингтона от происходивших событий. Так, замечания Никсона на мои доклады приходили много позже того, как проходили встречи в течение дня, и часто тогда, когда я уже принимал участие в следующей встрече. А это затрудняло выполнение мною его указаний даже при самых лучших обстоятельствах. В силу того, что эта поездка была секретной, мы не могли использовать систему связи посольства; в любом случае президенту не понравилось бы это из-за его настроя сохранять подготовку к встрече в верхах в рамках каналов Белого дома, чтобы избежать утечек. Поэтому мы использовали наш самолет для связи. В нем было отличное оборудование, и мы взяли с собой двух членов управления связи Белого дома. Однако когда нам было что сообщить, они должны были отвозить послание в аэропорт, находившийся почти в часе пути. Когда приходило послание из Вашингтона, процедура повторялась в обратном порядке. А поскольку мы не заканчивали наши доклады вплоть до позднего вечера, то они достигали Вашингтона – с учетом времени их доставки в аэропорт и самой передачи – после окончания рабочего дня. Имела место дополнительная задержка, вызванная помехами в связи[84]. Какой бы ни была причина, во время этой поездки в Москву мой первый доклад пришел в Вашингтон с искажениями, и его понадобилось передавать еще раз, – усилив разочарование Никсона. Его беспокойство нарастало по поводу того, что я, вероятно, действую в соответствии с курсом, по которому он не хотел бы (или, по крайней мере, больше не хотел), чтобы я следовал.
Даже если бы связь работала лучше, не знаю, что бы я делал с этими беспокойными посланиями, которые получал. Аль Хэйг в моем аппарате представлял собой объект контакта с Никсоном, который засел в Кэмп-Дэвиде со своим другом Бебе Ребозо – союз, который обычно не ведет к спокойным рассуждениям. И Советы без необходимости на то добавляли другие сложности. Наш глава на переговорах по ОСВ Джерард Смит телеграфировал из Хельсинки 21 апреля о том, что его партнер по переговорам Владимир Семенов дал понять, что вопрос о БРПЛ находится на стадии интенсивного пересмотра в Москве. Он ничего больше не сказал Смиту, но одного только намека было достаточно для того, чтобы заставить взволнованного Смита пустить в ход закрытый канал связи с Белым домом, Роджерса позвонить по телефону президенту, а самого Никсона прийти к выводу о том, что коварные Советы пытаются лишить его личных заслуг и уважения в связи с потенциальным соглашением по ОСВ. На вопрос о том, что сподвигло Семенова вновь столкнуть два наших канала друг с другом точно так, как он это сделал год назад, можно ответить только из советских источников. Похоже либо на советскую бюрократическую неразбериху, либо на расчетливое усилие в плане оказания давления. Вполне возможно, что Советы пытались перестраховаться в свете тех указаний, которые я получал. Если бы я прервал переговоры в Москве из-за Вьетнама, то в протоколе будет официально отражено, что до этого события они намекали о новой позиции по ракетам, запускаемым с подводных лодок. Не только встреча на высшем уровне, но и практически урегулированное соглашение по ОСВ оказались бы заложниками Вьетнама. Если бы мы отвергли их оба, шумиха в стране со стороны прессы, научных кругов и конгресса могла бы оказаться неуправляемой.
Телеграмма Смита и телефонный звонок Роджерса усугубили нервозность Никсона в отношении моих московских переговоров и подкрепили его подозрительность по поводу советских мотивов. Теперь он был убежден, что все это было изощренным сговором между Москвой и Ханоем, направленным на то, чтобы еще больше затруднить нам принятие сильных действий по Вьетнаму, как, впрочем, и лишить его заслуг в связи с возможными достижениями на встрече в верхах. Согласно этой теории, Москва использовала перспективы этой встречи в качестве рычага против нас, чтобы не допустить наших бомбардировок Севера, – совсем небезосновательная гипотеза. Намеки на гибкость на переговорах по ОСВ были предназначены, как писал мне Никсон, в качестве «подсластителя за наши уступки по Южному Вьетнаму», – хотя ничто такое не испрашивалось и не делалось. Никсон боялся, что я соглашусь в Москве на прекращение бомбардировок Севера, – что никогда не было включено в повестку дня и, что довольно интересно, даже никогда и не предлагалось Брежневым.