«К 1 июля у нас будет выведено свыше 90 процентов наших войск, которые находились во Вьетнаме в 1969 году. До начала вторжения противника мы сократили количество вылетов наших самолетов наполовину. Мы предложили исключительно щедрые условия для заключения мира. Единственное, что мы отказались делать, так это уступить требованию противника свергнуть законно установленное правительство Южного Вьетнама и установить коммунистическую диктатуру взамен».
Никакое праведное негодование по поводу наших бомбардировок не могло скрыть тот факт, что это было единственным сохранявшимся вопросом. И Никсон, которого его противники рассматривали как аморальную личность, усилил их враждебность тем, что повторил то, что считал – и я был согласен с этим – фундаментальным моральным вопросом:
«Не знаю, кто будет находиться в этом кабинете в предстоящие годы. Но точно знаю, что будущие президенты будут ездить в зарубежные страны, как это делаю я, в поездки ради достижения мира. Если Соединенные Штаты обманут миллионы людей, которые доверяют нам во Вьетнаме, президент Соединенных Штатов, кто бы это ни был, не будет заслуживать и не добьется уважения, что весьма важно, если Соединенные Штаты намерены продолжать играть великую роль, которую нам начертано играть судьбой для того, чтобы создать новую структуру мира в нашем мире. Это будет равнозначно отречению от нашей морали, отказу от нашего лидерства среди наций и приглашению всемогущим преследовать слабых по всему миру. Это будет означать не дать миру того шанса, который мир заслуживает получить. Этого мы никогда не сделаем».
Ход последовавших событий показал, что Никсон был прав. Судьба народов Индокитая была именно такой, как он и предсказывал. Его оппоненты вправе были выражать свое огорчение в связи с войной – его разделяли и президент, и администрация. Но они обязаны были признать, что у них нет монополии на страдания или на добродетельность, и что их правительство пытается достойно справляться со сложной проблемой, которая повлияет на наше будущее и жизни десятков миллионов людей.
Ханой ответил на наше объявление о выводе развертыванием еще одного наступления, на этот раз далеко на севере, против провинции Куангчи. (Подготовка, должно быть, была начата задолго до выступления.) 27 апреля, за пять дней до того, как я должен был встретиться с Ле Дык Тхо, северные вьетнамцы ударили мощнейшим за всю войну артиллерийским обстрелом и огромным количеством танков.
В последующие несколько дней южновьетнамская третья дивизия была уничтожена. Северные вьетнамцы захватили первую провинциальную столицу, когда город Куангчи пал 1 мая и большая часть провинции была обречена. Многие южновьетнамские подразделения запаниковали. Не имея планов для упорядоченного отступления, брошенные своими офицерами, южновьетнамские солдаты и тысячи гражданских лиц двинулись в Хюе. Северовьетнамская артиллерия безжалостно обстреливала колонну беженцев. По нашим оценкам, число жертв составило 20 тысяч человек, большая часть из них гражданские лица. Свыше тысячи гражданских были убиты, когда северовьетнамские войска намеренно обстреливали беженцев, двигающихся на юг. Действительно, число беженцев, попавших в засаду и убитых в результате отступления из Куангчи, было почти определенно выше общего количества жертв от бомбардировок Ханоя бомбардировщиками В-52 восемь месяцев спустя, в декабре, как утверждал Северный Вьетнам[86],[87]. Не было зафиксировано никаких публичных протестов в отношении северовьетнамской жестокости.
Никсон становился все более беспокойным. Мы бомбили вплоть до 20-й параллели, однако отказывались от налетов на Ханой и Хайфон до начала моей встречи с Ле Дык Тхо 2 мая. Перед лицом возобновленного наступления Ханоя Никсон был готов что-то предпринять. 30 апреля он сказал мне, что «принял решение» отменить встречу в верхах, «пока мы не добьемся урегулирования». Как обычно, частью задания помощника, – на которую рассчитывал Никсон, – было развеять такие «решения», выполнение которых в действительности не подразумевалось. Как показывает практика, серьезность намерений президента была в обратной пропорции к частоте его команд и упора, с которым они выдвигались. Незаменимость Холдемана проистекала из его чрезвычайного инстинкта понимания, что его переменчивый босс имел в виду на самом деле. Холдеман попал в немилость позже за приказы, которые он выполнил; ему следует отдать должное за те, которые он проигнорировал или сгладил. Во внешней политике такая обязанность лежала на мне. Я настаивал на том, чтобы Никсон придерживался нашего курса избегать любой эскалации до периода после встречи 2 мая. В течение двух суток мы будем знать, стремится ли Ханой к столкновению или к переговорам.
30 апреля Никсон послал мне большую памятную записку с приказом о трехдневном ударе В-52-ми по Ханою и Хайфону на следующие выходные дни (5–7 мая), явно вне зависимости от исхода моей встречи с Ле Дык Тхо. Памятная записка показала, что Никсон вновь был охвачен теми же страхами, как и во время моей московской поездки, что, так или иначе, из-за запланированной секретной встречи северные вьетнамцы добились преимущества над нами. Он принял решение, как вновь сказал, отменить саммит до тех пор, пока ситуация не улучшится[88]. Говоря перед представителями прессы на ранчо Джона Конналли в Техасе тем вечером, Никсон предупредил, что Ханой «очень сильно рискует», продолжая свое наступление на юге.
1 мая Брежнев написал Никсону, полагая, что перспективы переговоров улучшатся, если мы проявим сдержанность. Это был бракованный товар; точно такой же аргумент был использован для того, чтобы добиться прекращения бомбардировок в 1968 году, но несколько затасканный после 147 безрезультатных пленарных заседаний. Брежнев, пытаясь сделать небольшую увязку в обратном плане, предположил, что такой курс также усилит перспективы встречи на высшем уровне.
Никсон увидел в этом письме подтверждение всех своих подозрений в сговоре Ханоя и Москвы[89]. Для меня, однако, вмешательство со стороны Брежнева представлялось не более чем стандартной риторикой. Его письмо не содержало никакой угрозы; оно говорило о воздействии бомбардировок на «атмосферу» встречи в верхах; в нем не содержалось и намека на отмену саммита. Поскольку я отправлялся в тот вечер в Париж, было бессмысленно о чем-то рассуждать. Наш курс будет зависеть от подхода, который продемонстрирует Ле Дык Тхо, а не от того, что сказали Советы. Не было сомнения в том, что, если встреча провалится, на очередь встанут какие-то новые фундаментальные решения. Что бы ни случилось, мы подготовили для этого нужную почву.
Моя встреча с Ле Дык Тхо была отвратительной. Вопреки мифологии того времени, северные вьетнамцы не были бедными непонятыми реформаторами. Они были непримиримыми революционерами, кошмаром для своих соседей, начавшими притязать на все французское колониальное наследство в Индокитае с применением любой силы при необходимости. Более того, как показал мой опыт, северные вьетнамцы никогда не бывали так трудны в общении, чем тогда, когда считали, что занимают сильную военную позицию, – и никогда такими готовыми на примирение, чем тогда, когда у них возникали проблемы на поле боя. К сожалению для нашей эмоциональной уравновешенности, вторник, 2 мая, был днем, когда Ле Дык Тхо был уверен в том, что он является хозяином положения. Куангчи пал за день до этого. Плейку находился в угрожающем положении. Анлок был к тому времени окружен. (Окружение Анлока оказалось неверным решением северных вьетнамцев; если бы они оставили путь к отступлению открытым, защитники, наверное, убежали бы, как это случилось в Куангчи, и Анлок пал.) На взгляд Ле Дык Тхо, полный крах Южного Вьетнама был неизбежен. Ханой собирался настаивать на том, что не боится военного нажима; он со всей очевидностью не считал, что мы не прибегнем к нему.
Ле Дык Тхо немедленно перешел в наступление. Он начал с обвинений Соединенных Штатов в прекращении секретных встреч – невероятная наглость, учитывая историю отмены Ханоем встречи 20 ноября за три дня до ее начала, отказа дать ответ в течение двух месяцев на наше предложение встретиться в другой день, а затем переноса нескольких запланированных заседаний, что совпадало с северовьетнамским наступлением. Наше решение пойти на столкновение вкупе с моей напряженностью, вызванной приходом непосредственно на встречу после ночного трансатлантического перелета, привели к тому, что я утратил самообладание: «Не знаю, в каком мире живете вы, но у меня сложилось впечатление, что вы отложили несколько встреч. Фактически человек, который говорит, что он ваш представитель, передавал нам ноты, поэтому у нас все есть в письменном виде».
Но Ле Дык Тхо было не запугать. Он возобновил свои нападки, приведя в качестве аргумента слова о том, что наступление Ханоя на самом деле вовсе и не наступление, поскольку было спровоцировано Соединенными Штатами, которые являются истинным агрессором. И он стал цитировать заявления наших американских критиков в подкрепление своего довода, что привело к запальчивому обмену колкостями:
Киссинджер: Я не стану слушать заявления американских доморощенных представителей. Я говорил об этом специальному советнику.
Ле Дык Тхо: Я хотел бы процитировать предложение сенатора Фулбрайта, чтобы показать вам, что говорят сами американцы.
Киссинджер: Наши внутренние дискуссии вас совершенно не касаются, и я понимаю, что говорит сенатор.
Ле Дык Тхо: Я хотел бы представить вам доказательство. Это американский источник, а не наш. Сенатор Фулбрайт сказал 8 апреля, что действия освободительных сил в Южном Вьетнаме находятся в прямой зависимости от вашего саботажа на парижской конференции.