Киссинджер: Я слышал об этом раньше. Нет необходимости переводить. Давайте приступим к обсуждению.
Ле Дык Тхо: Я хотел бы процитировать.
Киссинджер: Я слышал об этом раньше. Пожалуйста, продолжайте.
Когда в итоге приступили к делу, я обозначил нашу позицию, намекнув на то, что мы обсуждали ее с Советами:
«Мы встречаемся с вами сегодня в расчете на то, что у вас есть конструктивные предложения. Для эффективных переговоров существуют три требования. Во-первых, ваше наступление должно быть остановлено. Во-вторых, понимание 1968 года должно быть восстановлено. В-третьих, должны быть проведены серьезные, конкретные и конструктивные переговоры, ведущие к быстрому завершению конфликта.
Мы готовы внести свой вклад в этот последний пункт. Мы хотим поработать с вами для обеспечения мирного урегулирования. Но я не хочу недооценить серьезность пункта, из-за которого мы встречаемся, и ваша сторона, которая предпочла начать крупное наступление, делая вид, что готовится к секретным встречам с нами, теперь несет ответственность и должна представить конкретные предложения.
Это все, что я могу сказать в данный момент. Кроме того, как я понимаю, ваши союзники уже рассказали вам некоторые из имеющихся идей».
Но у Ле Дык Тхо не было никаких предложений, конкретных или каких-то иных. Он просто пошел по накатанному пути. Ханой никогда не отвечал на наше предложение от 11 октября 1971 года или на его вариант в выступлении Никсона от 25 января 1972 года. Ле Дык Тхо воспользовался случаем, чтобы отбросить его без дальнейшего обсуждения. Процитировав заявление госсекретаря Роджерса о том, что наши восемь пунктов не являются «ультиматумом», он предложил, чтобы мы начали переговоры с запасных позиций: «А теперь покажите нам, в чем ваша гибкость, и я готов обсудить вашу новую гибкость, новую позицию, которую вы изложите. Мы знаем, что время играет против вас».
Нам никогда не была оказана любезность в объяснении того, что Ханой нашел недостаточным в американском предложении, в котором предлагалось прекращение огня, полный вывод войск и отставка союзного с нами главы правительства за месяц до свободных выборов под международным контролем, в которых могли участвовать и коммунисты. И сейчас нам не дали никаких разъяснений. Суан Тхюи ограничился лишь тем, что зачитал мне отпечатанный текст «уточнения из двух пунктов», опубликованный три месяца назад. Поскольку основные решения были результатом этой встречи, важно уловить ее дух:
Киссинджер: Что в этом нового? Я читал это. Я знаю, о чем речь. Что мы должны сказать в ответ? Мы прошли семь и девять пунктов. Есть ли что-то там, что мы не обсудили прошлым летом?
Суан Тхюи: В нем говорится, что… (продолжает читать из Пункта один уточнения из двух пунктов).
Киссинджер: Я читал их. Нет необходимости читать их снова. Это не мой вопрос. Это мы обсуждали прошлым летом. Мы дали исчерпывающий ответ прошлым летом. Какой дополнительный ответ еще требуется?
Суан Тхюи: Вы не устанавливаете конкретную дату вывода ваших войск. Вы выдвинули только период в полгода.
Киссинджер: Я знаю, что вы просите то же самое, что мы отказались делать прошлым летом (конечная дата, которая была бы установлена независимо от какого-либо соглашения). Я спрашиваю, говорите ли вы что-то новое, что требует дополнительного ответа.
Суан Тхюи: Но поскольку вы отказываетесь, мы должны продолжать выдвигать наше требование. Чем больше вы отказываетесь, тем больше мы должны продолжать выдвигать наше требование.
Второй пункт уточнения из двух пунктов касается политической проблемы в Южном Вьетнаме. (Он зачитывает Пункт два.) «Правительство США должно действительно уважать право южновьетнамских народов на самоопределение…»
Киссинджер: Я читал это. Я очень хорошо знаю этот текст.
Суан Тхюи: Но вы не отвечаете.
Киссинджер: Мы отклонили это не потому, что не понимаем суть, а потому, что понимаем ее очень хорошо.
Суан Тхюи: Поскольку вы по-прежнему отказываетесь отвечать, это показывает, что вы не поняли суть. Итак, если вы хотите, чтобы мы представили их снова, я это сделаю.
Киссинджер: Нет необходимости зачитывать их снова.
Моя первая секретная встреча с северными вьетнамцами за почти восемь месяцев, дело усилий множества недель, таким образом, не представляла собой ничего, кроме зачитывания представителем Ханоя его официальной позиции мне без всяких разъяснений, без внесения каких-либо корректировок или попыток провести переговоры. Я предположил, что обсуждать фактически нечего. Ле Дык Тхо думал иначе. По его мнению, я слишком долго был отлучен от его эпической поэмы об американском предательстве и вьетнамском героизме, и теперь он восполнит это упущение. Я предложил, что, возможно, единственным способом начать дискуссии было бы возвращение к ситуации на 29 марта, до северовьетнамского наступления, в случае которого мы прекратили бы наши бомбардировки и также вывели бы наши войска подкрепления. Ле Дык Тхо с презрением отверг это как ведущее к нашей односторонней выгоде. Я подвел итог сложившейся ситуации:
«Г-н специальный советник и г-н министр, как мне ни нравится этот разговор об истории войны, я не считаю, что вы готовы говорить серьезно о достижении скорейшего решения этой войны. Поскольку вопрос не в этом, то, как мне ни жаль, что пришлось проделать большой путь для такой очень краткой встречи, я предлагаю, чтобы мы прекратили ее и встретились снова, когда у каждой стороны будет что-то новенькое…
Хочу, чтобы все ясно поняли, что мы уведомили вас в феврале о том, что готовы обсуждать наши восемь пунктов и включить обсуждение ваших пунктов. Вы вообще отказались обсуждать наши восемь пунктов. Поскольку вы готовы обсуждать только свои собственные пункты, которые мы изучили уже летом прошлого года, то отсутствует основа для дискуссии. Мы предложили вам сделать встречные предложения в ответ на наши. Но этого сделано не было. Мы спросили вас, есть ли что-либо новое в ваших предложениях, а вы просто зачитали мне их вслух. Мы сказали вашему советскому союзнику на прошлой неделе, что хотели обсудить, и они сказали, что передадут эти предложения вам. Мне трудно понять, зачем вы вообще встречаетесь с нами, поскольку знаете, что́ мы бы хотели обсуждать.
Хочу, чтобы было совершенно ясно и чтобы не было недопонимания: мы готовы обсуждать любой политический процесс, который оставляет вопрос о политическом будущем Южного Вьетнама открытым. Мы не готовы обсуждать предложения, практическим результатом которых является простое установление вашего варианта правительства в Сайгоне. Мы об этом говорили вам прошлым летом. Мы говорим вам это снова».
В этот момент Суан Тхюи, явно полагавший, что сказанного под запись ранее было недостаточно, ответил тем, что повторил требование немедленной отставки Нгуен Ван Тхиеу – «чем раньше, тем лучше. Если… завтра, будет еще лучше…». После этого оставшаяся «сайгонская администрация» должна сменить свою политику, отказаться от системы репрессий, отказаться от вьетнамизации. Когда я попросил его объяснить, почему вьетнамское правительство должно отказаться от политики вьетнамизации, он сослался вновь на неизменное требование Ханоя о трехстороннем коалиционном правительстве, в котором, как предполагалось, антикоммунистическое правительство, лишенное своего главы, а также полиции и армии, вступает в коалицию с «нейтралами» (одобренными Ханоем) и полностью вооруженными коммунистами, поддержанными северовьетнамской армией. И такая коалиция тогда начнет переговоры с полностью вооруженным Вьетконгом, поддержанным всей сухопутной армией Ханоя. Именно это Суан Тхюи называл «реальной ситуацией в Южном Вьетнаме».
Суан Тхюи так увлекся духом этого момента, что пожаловался на ограничения свободы печати в Сайгоне. Это привело к еще одному обмену высказываниями:
Киссинджер: Может ли кто-либо опубликовать научный труд в Северном Вьетнаме? Мне это интересно в порядке собственного самообразования.
Суан Тхюи: В Демократической Республике Вьетнам существует совершенно другая система, и мы не навязываем эту систему Южному Вьетнаму. Если сейчас они потребуют применить систему, подобную существующей в Южном Вьетнаме, то мы отказываемся это сделать.
Ле Дык Тхо: На наш взгляд, социал-демократическая система является, так или иначе, самой демократической формой правительства.
Поскольку мои собеседники находились в таком агрессивном настроении, я решил воспользоваться случаем и поставить точки над «i» раз и навсегда в вопросе, который был причиной наших публичных дебатов на протяжении больше года. Все это время Ханой создавал в обществе впечатление того, что военные и политические вопросы могут быть разделены, что, если мы выведем наши войска, наши военнопленные будут освобождены, в то время как на всех встречах со мной его представители постоянно и полностью отвергали это понимание. Как я уже отмечал, требования со стороны СМИ и конгресса в этом направлении были нескончаемы. Следующий обмен высказываниями решает данный вопрос:
Киссинджер: Все прошлое лето – вы знаете отлично – целая череда журналистов и сенаторов приезжала для того, чтобы встретиться с вами. Они отбыли с таким впечатлением, что вы готовы обсуждать только военное урегулирование. Правда, что вы никогда не говорили этого напрямую, но с большим мастерством вы оставили такое впечатление…
Позвольте мне подвести итог тому, куда мы идем после этого. Мы готовы возобновить эти переговоры только по военным вопросам, то есть по комплексу вопросов о выводе войск и военнопленных. Я хочу убедиться в том, что уяснил свой урок должным образом.
Ле Дык Тхо: Итак, вы правильно выучили этот урок, потому что я никогда не разделял эти два вопроса. И когда я разговаривал с журналистами, я не говорил им этого. Газеты просто строили свои предположения.