Годы в Белом доме. Том 2 — страница 118 из 214

Киссинджер: Но вы не пытались разубедить их.

Ле Дык Тхо: Они слишком много строят свои догадки.

Достаточно было сказано, чтобы дать понять бессмысленность продолжения этой встречи. Вопреки опасениям Никсона, Ле Дык Тхо даже и не пытался ставить палки в колеса. Наши взгляды были никому не интересны; Ханой просто ставил условия. Он действовал так, как будто с каждым проходящим днем наша позиция становится все более невыносимой. Ханой ни за что не хотел использовать переговоры, чтобы попытаться упредить ответный американский удар, потому что он не хотел никаких ограничений на собственную свободу действий. Ле Дык Тхо настаивал на том, чтобы как сам факт, так и содержание встречи оставались в тайне, – предположительно, для того, чтобы лишить нашу общественность любой надежды на прогресс. Он усилил свое оскорбительное высокомерие тем, что вручил мне «некоторые документы для вашей информации». Это оказались пропагандистские материалы такого рода, которые обычно распространялись северовьетнамскими пресс-атташе на брифингах по итогам пленарных заседаний. Когда я поднялся, чтобы покинуть одну из самых коротких встреч, когда-либо состоявшихся, – три часа, – Ле Дык Тхо отвел меня в сторону и сказал тоном коллеги-конспиратора, что перспективы его стороны были «хорошими».

Жребий был брошен. Я выступал за отсрочку полномасштабных ответных мер до изучения всяческих возможностей дипломатическим путем. Я полагал желательным убедиться в том, что мы собрали достаточную мощь для массированного удара. Я хотел установить самую большую, по возможности, дипломатическую изоляцию Ханоя. И было важно, чтобы наша история переговоров не давала никакого повода для упреков, которым мы должны были противостоять из-за предстоящего внутреннего безумия. Тылы наступления должны быть сломлены военным путем. Мы могли бы заполучить молчаливое согласие со стороны Советов в необходимом, но Москва явно либо не могла, либо не стала бы воздействовать на решения Ханоя до тех пор, пока исход наступления не определился. У нас не оставалось выбора. Возможно, Москва отменила бы встречу в верхах, но не стоило проводить саммит, если бы Сайгон потерпел крах под мощью советских вооружений. Настало время принятия решения.

Минирование Северного Вьетнама

По пути домой из Парижа 2 мая я телеграфировал в Белый дом и Сайгон, чтобы начиналась подготовка к принятию важных решений. Хэйг информировал меня о том, что президент воспринял мой предварительный отчет спокойно и смиренно. Хэйг передал ему мою рекомендацию отложить принятие какого бы то ни было решения, пока мы не проанализируем последствия встречи. Мне казалось, что нам был необходим не порыв, вызванный разочарованием, а точный план действий. В телеграмме Хэйга также содержалась печальная новость о том, что южновьетнамская база по периметру Хюе была эвакуирована из-за мощного удара противника. Если бы старая имперская столица пала, дорога была бы открыта; Южный Вьетнам мог бы оказаться на грани развала.

Несколько позже от Хэйга пришел еще один отчет. Никсон был твердо убежден в отношении приказа о двухдневном ударе В-52-ми по Ханою начиная с пятницы 5 мая. (Ранее речь шла о трехдневном ударе в выходные дни.) Он полагал это важным с точки зрения общественного мнения, морального состояния в Южном Вьетнаме и сигнала Советам и северным вьетнамцам. Вновь Никсон размышлял относительно отмены встречи в верхах, рассматривая ее как «политический» вопрос – имея в виду тот факт, что она не входила в сферу моей компетенции. Хэйг знал о моих взглядах; он повторял, что говорил Никсону о необходимости проявлять осторожность и не проводить курс, «который обойдется нам как потерей встречи в верхах, так и отсутствием результатов того, чего мы добиваемся в Юго-Восточной Азии». Хэйг посоветовал мне поразмышлять над нашими вариантами на пути домой. Он с вертолетом встретит меня на базе ВВС Эндрюс и доставит на вашингтонскую военную верфь и президентскую яхту «Секвойя», на которой Никсон будет обсуждать нашу стратегию.

«Секвойя» явно знавала лучшие денечки. Ее нижний уровень имел закрытую палубу, которая примыкала к облицованной деревянными панелями столовой; наверху была солнечная палуба, на которой Никсон любил отдыхать с напитками перед ужином. Ее двигатель производил адские звуки, мешающие разговорам в столовой. Мебель была приземистой, тяжеловесной и неказистой; банальные картины на морские темы висели на стенах. «Секвойя» могла доходить до Маунт-Вернона и обратно; можно лишь с содроганием представить себе, что могло бы с ней случиться в открытом море. Однако она служила полезной цели, давая возможность президентам избежать клаустрофобического напряжения Белого дома. И все потому, что Белый дом лишает свободы, равно как и приводит в восторг. Сочетание жилого помещения с рабочим в одном и том же здании может вызвать чувство изоляции, как будто президент и его помощники одиноки в разгар урагана. Белый дом имею тенденцию вызывать одновременную самоуверенность и паранойю в своих обитателях; периодическое освобождение от стрессов является крайне необходимым. Яхта «Секвойя» давала возможность получить быстрое убежище; она была удобнее, чем Кэмп-Дэвид, проще для проведения рабочих и неформальных дискуссий. Как жаль, что от нее позже избавились. Она была сделана на заказ для проведения судьбоносных дискуссий, которым пришло время.

Путь Никсона к принятию решения был зачастую мучительным. В целом он выдвигал предложения, завуалированные под приказы, которые, как он хотел, следовало оспорить. Вплоть до последнего момента он выдвигал несколько часто противоречащих друг другу вариантов. Но когда наступал финал, на место нервного оживления приходила спокойная решительность. Во время подлинного кризиса Никсон бывал хладнокровным аналитиком. Он мог бы сократить круг своих советников до нескольких человек, которые соглашались с ним; он, несомненно, сбегал бы в свое убежище в здании исполнительного управления. Сидел бы с записной книжкой, работая над выбором собственных вариантов. Он приглашал бы своих приближенных помощников на бесконечные встречи, обсуждая одни и те же вопросы снова и снова, пока кто-то не начинал надеяться, что какая-то катастрофа окажется предлогом для того, чтобы вернуться в свой кабинет и приступить к работе. Но стоило включиться в процесс, как Никсон – в вопросах внешней политики – неизменно доходил до сути проблемы и выбирал смелый курс, даже если, как представлялось, шел на риск в отношении непосредственного политического интереса.

Так было и в данном случае. Я описал мою встречу с Ле Дык Тхо президенту и Хэйгу, собравшимся за столом кают-компании на «Секвойе». Ее значение состояло не в том, что северные вьетнамцы были неуступчивыми и даже озлобленно несговорчивыми. Так было характерно и во время множества предыдущих встреч. Встреча 2 мая раскрыла убежденность Ханоя в близкой победе, и в том, что он больше не нуждается даже в создании видимости ведения переговоров. Для Ле Дык Тхо было бы легче выглядеть настроенным примиренчески, продвигать какие-то неоднозначные формулировки, которые ставили бы нас перед дилеммой, расширять или нет конфликт перед лицом возможного дипломатического прорыва. Предложение прекращения огня с сохранением войск на своих позициях, например, – с коммунистическими войсками в пригородах Хюе, окружающими Анлок и угрожающими Контуму и Плейку, – деморализовали бы Сайгон, если бы мы приняли его, и поколебали бы нашу внутреннюю поддержку, если бы мы отказались от него. Пренебрежительное отношение Ле Дык Тхо к любой стратагеме показывало, что, по мнению Ханоя, сокрушительное поражение началось, и не было никакой возможности все вернуть на старые места ответными действиями. Наше действие должно вызвать шок, который заставит Север сделать паузу, а Юг объединиться.

Никсон был по-прежнему готов к проведению ударов бомбардировщиками В-52 по Ханою и Хайфону начиная с пятницы 5 мая. Я не считал, что одноходовая операция будет отвечать нашим потребностям; я настаивал на том, чтобы Никсон дождался понедельника и дал бы мне двое суток на разработку какого-то плана длительных боевых действий. Кроме того, я знал, что генерал Абрамс был против: как обычно, он хотел бросить все бомбардировщики В-52 в сражения на суше в Южном Вьетнаме. Как конкретно реагировать – это был, прежде всего, вопрос тактики. Но Никсон, Хэйг и я – все мы были согласны с тем, что требуется главный военный шаг и что мы решим о его характере в течение двух суток.

Никсона больше всего волновала надвигающаяся московская встреча в верхах. Мучаясь воспоминаниями об опыте Эйзенхауэра 1960 года, он был уверен в том, что любая отмена или отсрочка должны проходить по его инициативе. Моя точка зрения заключалась в том, что у нас не было выбора; нам придется идти на любой необходимый риск. Если Ле Дык Тхо был прав и наступил крах, мы в любом случае не будем в состоянии отправиться в Москву. Мы не сможем брататься с советскими руководителями, пока танки советского производства раскатывали по улицам южновьетнамских городов и когда советское вооружение активно использовалось против наших интересов во второй раз за последние полгода. Я пытался предоставить Ханою любую возможность для компромисса, а Советам максимальный стимул отмежеваться от Ханоя. Эта стратегия сейчас должна подвергнуться проверке на прочность. Нам придется сломать хребет ханойского наступления, восстановить психологическое равновесие в Индокитае. Самим предвосхитить ожидаемую отмену или оставить решение на усмотрение Советов казалось мне делом политического суждения самого Никсона.

Он был абсолютно уверен в том, что отмена Москвой саммита будет унижением для него и политической катастрофой; если тому суждено быть, то мы сами должны отменить встречу в верхах. Он приказал готовить комплект ответных военных мер против северных вьетнамцев; поскольку я сказал ему, что эти меры тоже могут стать причиной отмены саммита Советами, он дал мне указание планировать, исходя из предпосылки, что он опередит Москву с отменой. Он обратится к стране в начале следующей недели, независимо от военных шагов, по которым он примет решение в конечном счете, и объявит о своей отмене саммита. Переговоры по договору об ОСВ будут, однако, продолжаться. Договор мог бы быть подписан на более низком уровне в скромной обстановке. Так вот и закончилась судьбоносная встреча на яхте «Секвойя».